Книга Незнакомка из Уайлдфелл-Холла. Агнес Грей, страница 346 – Энн Бронте

— До чего же я его не выношу! – с глубокой горечью шепнула леди Эшби, когда всадник удалился легкой рысцой.

— Но кто это? – спросила я, предпочитая не думать, что она говорит так о своем муже.

— Сэр Томас Эшби! – Сказано это было с унылым равнодушием.

— И вы его не выносите, мисс Мэррей? – спросила я, от растерянности назвав ее девичьей фамилией.

— Да, не выношу, мисс Грей, и презираю к тому же. И если бы вы его знали, то не стали бы меня осуждать.

— Но ведь вы-то знали, каков он, до того, как вышли за него.

— Нет. Мне только казалось, будто я его знаю. Я и представления не имела, что в нем еще кроется. Да-да, вы меня предупреждали, и я жалею, что не послушалась вас. Но теперь уже поздно. К тому же маме, конечно, было известно куда больше, чем вам или мне, а она слова против не сказала. Совсем наоборот. Ну, и я думала, что он меня обожает и позволит мне все, чего бы я ни захотела. Вначале он притворялся, будто так оно и есть, а теперь ему до меня нет дела. И я бы только радовалась: пусть он вытворяет, что ему вздумается, лишь бы я могла развлекаться, как нравится мне, жить в Лондоне или приглашать сюда моих друзей.

Но нет! Это он делает, что ему нравится, а я должна жить тут, как пленница и рабыня. Едва он заметил, что мне весело и без него, что другие знают мне цену лучше, чем он, как дрянной себялюбец принялся обвинять меня в кокетстве и мотовстве и всячески поносить Гарри Мелтема, хотя не достоин и башмаки ему чистить. А потом насильно увез меня в деревню вести жизнь монахини, а то как бы я его не обесчестила или не разорила! Как будто сам не в сто раз хуже со своими пари, игрой по-крупному, оперными певичками, леди Той, миссис Этой – не говоря уж о бутылках вина и коньяке с водой! Ах, я десять тысяч миров отдала бы, лишь бы по-прежнему быть мисс Мэррей! Так горько чувствовать, что жизнь, молодость, красота пропадают понапрасну, не принося ни счастья, ни радости из-за такого животного! – воскликнула она и чуть не расплакалась от бессильной досады.

Разумеется, мне было чрезвычайно жаль ее – и потому, что человек, с которым она навсегда связала свою жизнь, оказался столь недостойным, и потому, что ее представления о счастье и собственном долге были столь ложными. Я постаралась утешить ее, насколько было в моих силах, и дать те советы, какие могли, по моему мнению, принести ей пользу: во-первых, кроткими убеждениями, ласковостью, собственным примером и заботливым вниманием попытаться смягчить мужа, а потом, если, сделав все, от нее зависящее, она убедится, что он неисправим, постараться найти от него убежище в собственной безупречности и не принимать к сердцу ничего с ним связанное. Я убеждала ее искать утешение в исполнении своего долга перед Богом и людьми, уповать на волю Небес и посвятить себя заботам о своей дочурке, за которые, добавила я, ей воздастся сторицей, когда она начнет находить радость в ее детской любви и в наблюдениях за тем, как девочка растет и как образовываются ее ум и душа.

— Но я не могу посвятить себя всю младенцу! – возразила леди Эшби. – Она ведь может умереть, это даже вероятно.

— Из хилых младенцев вырастают крепкие и здоровые дети, нужен только любящий уход за ними, – возразила я.

— Но она может вырасти в такое подобие своего отца, что я ее возненавижу!