Книга Любовь & Война, страница 106 – Мелисса де ла Круз

— Конечно, – согласилась Элиза. Она чувствовала себя слегка не в своей тарелке, несмотря на то что пришла сюда именно за этим.

— Могу я предложить вам в следующую пару визитов выбирать более удобную одежду? Хоть это платье и прекрасно, а вы в нем просто восхитительны, я не начну писать маслом еще по меньшей мере несколько дней. Сначала мне нужно понять, как пишется ваше лицо.

— Пишется мое лицо? – Элиза нервно засмеялась. – Боюсь, все, на что способно мое лицо, это испачкаться, если я, к примеру, зажму кисть зубами.

Элиза улыбнулась, пытаясь показать, что это была шутка.

— Видите ли, существуют такие лица, которые сразу теряют объем, стоит перенести их на холст, и превращаются в плоское изображение застывших черт. Другим, напротив, не хватает именно резкости черт, из-за чего они становятся похожи на расплывчатые пятна, на безжизненные посмертные маски. Художнику приходится искать верное сочетание контуров – вогнутостей, выпуклостей – и старой доброй светотени, которая поможет придать чертам объем, и лишь после этого переходить к краскам. Его цель – добиться равновесия между устойчивой, постоянной формой, способной сохраниться на протяжении веков, и тем дыханием жизни, которое не дает забыть о том, что на портрете живая, дышащая красота.

Элизу рисовали прежде, и углем, и красками, но по большей части Анжелика или Пегги. Однако это был совершенно новый опыт. Взгляд Эрла скользил по ее фигуре с прямотой, которую можно было бы счесть неприличной в любой другой ситуации (на самом деле, она казалась слегка неприличной даже в этой). У нее внезапно возникло ощущение, что ее лицо больше не часть ее, а замысловатая маска, надетая поверх черепа. Но в то же время она чувствовала, как эту маску затопляет жаркий румянец.

— Мне… мне нужно сохранять полнейшую неподвижность, или я могу разговаривать?

— Судя по тому, что рассказывал мне мистер Гамильтон, было бы преступлением заставлять вас хранить молчание. Он сказал, что ваша красота сравнима разве что с вашим остроумием. А с учетом того, что моим единственным собеседником на протяжении долгих восьми месяцев был мистер О’Рейли, я жажду услышать более сладкозвучные речи.

— Он, однако, весьма старателен в изучении цветов, – с улыбкой заметила Элиза. – Коралловый, палево-розовый и его любимый барвинок.

— Нужно быть воистину простодушным, чтобы придать слову «барвинок» не совсем приличный смысл.

Элиза сидела и размышляла о том, что совсем недавно она решила быть полезной, а не служить украшением, и все же сидит и позирует для портрета. Но ведь она все равно помогает, не так ли? В некотором роде обеспечивает этого человека работой? И делает то, о чем попросил ее муж?

Пару минут спустя Эрл резким движением оторвался от мольберта и развернул его к Элизе. Свет от четырех свечей падал прямо на мольберт, и все же Элизе потребовалась пара мгновений, чтобы разобраться в хитросплетениях черных линий, исчертивших желтоватый пергамент. Казалось невозможным, чтобы кто-то смог ухватить сходство так быстро, причем всего несколькими росчерками. Затем она резко вздохнула.

На листе она увидела себя. Свою фигуру – линию спины, разворот плеч, скромно сжатые колени, прикрытые юбками, складки шелкового платья и тяжелого шерстяного пальто. Это было потрясающе. Всего несколькими резкими штрихами и плавными линиями ему удалось передать рисунок кружева, украшавшего декольте. А незаметными на первый взгляд тенями он придал муаровый блеск ткани платья. Но еще более впечатляющим было то, как он смог изобразить тело под тканью. При одном взгляде на это Элиза покраснела еще отчаяннее.