Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 201 – Татьяна Соломатина

— Но в клинике ты бы нисколько не оставался один. За тобой бы постоянно наблюдали.

— Что и есть главнейший и серьёзнейший недостаток нахождения на больничной койке! – пошутил Сапожников.

— Ты безнадёжен! А ну как тебе станет плохо?

— Камфора под рукой, – он кивнул на прикроватную тумбочку.

Недолго помолчали.

— Есть хоть какая-нибудь весточка от Лары? – со страхом и мольбой прошептал Яков Семёнович. – Если есть, то какая бы ни была, не скрывай от меня, Христом богом молю, Иеговой, Иштар, Одином и всем Олимпом до кучи! Мне от неизвестности плохо! Знай я хоть что-нибудь – немедленно понёсся бы к ней. В движении, как известно… Ах да, уже сказал.

Он обессиленно откинулся на подушку.

— Нет, Яша, нет.

— Во французской газете было указано, что, кроме убитого студента, какая-то случайная женщина была легко ранена. От медицинской помощи отказалась, повязку наложив сама. Сказала, что убийцу описать не может, поскольку не рассмотрела. Что студента не знает, случайно оказалась рядом. Случайная женщина оказалась русской, возраста Лары. Самостоятельно повязку наложила, прям дипломированная сестра милосердия! Не слишком ли много случайностей?

— Русские женщины возраста Лары, с навыками десмургии, совершенно не случайно распространены в Ницце! – улыбнулась Вера, хотя и у самой мелькали подобные мысли.

— Ага. Она может быть дьявольски сильна и хитра. И тайны хранить умеет, – Сапожников тяжело вздохнул, помассировал левое плечо с мученическим выражением лица. – Кому помогло это её умение, а?! То-то все счастливые-рассчастливые по белу свету бегаем! – ещё немного помолчав, он добавил с нотками раскаяния: – Что я такое говорю! У неё больше нет… сына. Боже, боже! Что она сейчас чувствует! Я непроходимый эгоист. Она нуждается в моей помощи, поддержке.

— Я понимаю, какое это горе, но… Я её никогда не прощу за то, что она бросила внучку! Никогда! – неожиданно отрезала Вера.

— Простишь! Я её сколько раз прощал, – улыбнулся Сапожников.

— То ты из любви!

— Ты её разве не любишь? – усмехнулся он.

— Люблю, – улыбнулась Вера. – Да не так!

— Так или эдак, то всё глаголы и прилагательные. А существительное одно – любовь. К тому же, Вера Игнатьевна, прощение по тому же ведомству, что и отмщение: не тебе прощать, не тебе и азы воздавать. Мне же, жалкому человечишке, и вовсе одна опция отпущена: любовь.

Вера вздохнула, поднялась, поцеловала Сапожникова в лоб. Отошла к окну, заметив, что по щеке его сползла слеза. Он не любил быть слабым. Он и не был слабым. Слабый человек не бросит свою жизнь к ногам одной-единственной женщины.

— Всю жизнь Лару любил. С первого взгляда. Из-за неё на войну пошёл, хотя мне было уготовлено тёплое гражданское местечко. Я из богатой купеческой семьи. Но я из выкрестов и торгового племени. А она – потомственная чистопородная православная. И мои, и её родители не давали благословения, противились. Мы решили подождать, мол, вернёмся героями, а то, может, ещё и на фронте. Попов-то, слава богу, в каждом полку!

— И «чистопородной православной» ничего не помешало полюбить женатого, родить во грехе сына, скрыть его от отца, порвать со своими родителями, – с горькой иронией перебила Вера Игнатьевна. – И тебя, дурака, всю жизнь держать на привязи.

— Не держала она меня на привязи. Я кто угодно, но не козёл на верёвке, – усмехнулся Сапожников. – Я любил её. Любил глубоко и люблю. Да, страсти во мне не было, каюсь. Не было романтического офицерского ореола. Разве что на общем фоне, со стороны. А так… крыса лазаретная. Андрюша же был – ах! Прямиком с поля брани. Будь девкой, сам бы в него тогда влюбился! А я и влюбился! – пожал плечами Сапожников. – Как там у Льва Николаевича? «Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился»^[87]. Это такое высокое, такое прекрасное чувство, какие уж тут шутки! – парафраз не прозвучал саркастично. Вера с удивлением посмотрела на Якова Семёновича. – Влюбился, Веруша, влюбился! Уж как он был великолепен! Всё наотмашь! И слово, и дело. И эта его осанка. Ты знаешь… Я же искренне желал им счастья. То, что я глубоко любил Лару, ни в какое противоречие не входило. Напротив. Моя любовь к ней была и есть сродни любви отца к своему чаду. Можно тайком ревновать, но коли чадо так любит, разве не отпустишь? Разве не примешь после, когда… – на мгновение он запнулся. Продолжил с горячностью: – Вера Игнатьевна! Поезжай! Найди! Руки же на себя наложит!