Книга Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон, страница 189 – Татьяна Соломатина

Александр Николаевич посмотрел на Концевича. Дмитрий Петрович развёл руками.

— Не уговоришь. Я пытался. Тут полное неприятие, непонимание. Темнота непроглядная.

— Я выполню операцию на дому. Сделать всего-то небольшие разрезы: здесь и здесь, – Белозерский провёл указательным пальцем по нижней границе распухших подчелюстных желёз.

Мать, увидав, как доктор будет резать по горлу, бросилась ему в ноги, завыла:

— Не дам! Ножом по шее! Изверги!

— С ума сошёл? На дому? Без согласия матери?! – вытаращил глаза Дмитрий Петрович. – Тебе в кутузке глянулось?

— Я попытаюсь уговорить.

Концевич покачал головой. По всей очевидности, дело было абсолютно безнадёжное.

— У вашего сына лихорадка, – Александр Николаевич обратился к прачке, легко подняв её с пола, прихватив под локти. – Если гной не выпустить наружу, он прорвётся вовнутрь и гибель от сепсиса неминуема.

— Я его травками пою! Я свечку поставила, молилась! Не отберёт у меня Бог последнее! – взгляд её был безумный.

— Ты ничего ей не объяснишь. Для неё твой «сепсис» – пустое слово. А скальпель в твоих руках – оружие дьявола.

Тем не менее Концевич обратился к прачке, строго сказав:

— Александр Николаевич – опытный хирург. Он завтра к тебе зайдёт. И сделает всё, что сочтёт необходимым. Иначе мы тебя в участок отправим! Дитя не твоя собственность! Ты не имеешь права убивать ребёнка на том основании, что он – твой!

Белозерский пребывал в расстроенных чувствах, когда они с Концевичем вошли во двор своего дома. Тут будто бы и не было никакого времени суток, двор жил не по часам, а по каким-то своим убогим законам.

— Почему она не хочет спасти сына? Почему отрицает хирургию? – изумлялся Александр Николаевич.

— Она хочет. И как может – спасает. Практически невозможно понять другого человека, Саша. В особенности, если ты богат и образован, а человек, которого ты стремишься понять, нищ и тёмен, – ответил Дмитрий Петрович.

— Но я же не требую платы. И слова, которые я говорил, были доходчивы, просты.

— Для тебя, но не для неё. Пропаганда и агитация – особые искусства.

— Митя, при чём здесь, к отцу небесному, пропаганда и агитация?! Я говорил с ней более чем доступным языком.

— Да-да, особенно ей понятно было слово «сепсис», что я тут, действительно! – усмехнулся Концевич. – И то, как ты жестом для наглядности полоснул по шее её последнего, пока живого сынишку… Доступно объяснил! Ты, выросший в достатке, в том числе в достатке просвещения, фраппирован тем, что народ в массе своей безграмотен! – насмешливо припечатал Концевич. – Мне глубоко жаль, Александр Николаевич, и несчастную прачку, и её умирающего сынишку, но мы здесь бессильны. Она не верит в медицину. Она верит в Бога. И отнесёт последнее в церковь, чтобы поставить свечу потолще и заказать службу за здравие. Но не примет бесплатный нож хирурга.

Белозерский не заметил, как остановился посреди двора. Механически угостил Концевича папиросой. Закурили. Дмитрий Петрович не торопил товарища. К ним подбежала мадемуазель Камаргина. В руках у неё была кукла.

— Поцелуйте нашу дочь! Она не хотела засыпать, пока вы не вернётесь, – мадемуазель Камаргина сунула Белозерскому Веру. – Доброй ночи, Дмитрий Петрович! – вежливо обратилась она к Концевичу, присев в книксене.

— Почему нашу дочь? – с недоумением вопросил Белозерский. Он ещё не переключился, ещё не стряхнул не до конца осознанную горечь обречённости.