Онлайн книга «Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон»
|
— Сучка какой породы была? — Известно какой: чистых кровей двортерьер! — Парень на бурятского волкодава похож. — Да хоть на кого! Справный мне будет дружочек. И не надо мне ни Матрён, ни самоваров! Вот будет у меня конфидент свой собственный! Аскляпий Аполлонов! Ему Александр Николаевич уже и документ прописал. Иван Ильич нежно приподнял фасонистую корзинку, где в окошке была вставлена плотная визитная бумага, заполненная каллиграфическим Сашкиным почерком:
— Ты, Иван Ильич, умеешь настаивать на своём! – рассмеялась Вера. — Как без этого?! Ну вы сами послухайте, ну что за Аскле-е-е-пий?! Что овца блеет! Другое дело: Аскляпий! Чуете?! Як удар кнута! Много сегодня сбивался Иван Ильич на малороссийское наречие. Больше обыкновенного, когда играючи. Сегодня у него серьёзно стонала душа. Непонятно отчего. И суки мрут – обычное дело. И молодых парней зазнобы бросают – и то часто случается. Всё же, сдаётся, путём. И Клюква здорова. И новые лошадки. И мир кругом. Но вцепился он в кутёнка Аскляпия, как в родного сынка, которого некому было спасти младенчиком, некому было и жену его юную от смерти сохранить[77]. Забегая вперёд: Аскляпий Аполлонов (он же: Кляпа, Аполлоныч, Медведь и Монгольская Морда) действительно вырос в здоровенного бурятского волкодава, и подворье клиники и конюшня уже не представляли жизни без него. Такой лад был у них с Иваном Ильичом и Клюквой, что на самом деле ни баба, ни самовар не поместились бы. Ужин был сервирован на двоих. Василия Андреевича Николай Александрович отослал. За ужином обсуждали, насколько важно и перспективно дело скорой помощи в целом. Затронули и военную медицину. — Вера Игнатьевна, я десерт прикажу. — О нет! Благодарю вас, Николай Александрович! Перебор у меня с десертами. Хозяин сам разлил чай. Последовала некоторая скомканность, ожидаемая неловкость. Конечно, Вера Игнатьевна собиралась сказать… Но всё казалось глупым, истерично-мелодраматичным. «Этого больше не повторится!» Чушь какая-то. Или: «Это было ошибкой!» Ещё хуже. Не было это никакой ошибкой. Ей всё более чем понравилось. Но ситуация, при всей прогрессивности княгини, несколько непорядочная. Не потому что они – отец и сын. Не в этом смысле. Господи, иногда самые простые вещи, очевидные чувствам, невозможно высказать, поскольку слов соответствующих не подобрать. Николай Александрович знал, что она чувствует. И настаивать не собирался. Ждать он умел. Оно и вернее. Сашку не стоит обижать. Пусть себе зазнобу найдёт новую. А там уж… — Николай Александрович, я… — Вера Игнатьевна, не стоит. — Но я обязана сказать… Он подошёл к ней, взял за руку. По-отцовски. — Вера, не надо ничего говорить. Ты не говори. И я не буду. Наговорить всегда можно лишнего. Чтобы лишнего не начувствовать ненароком, иногда лучше и помолчать. Мы же едим, чай пьём. Дела обсуждаем. — Мы ничего не будем говорить об этом в принципе или… — Или. Николай Александрович поцеловал её руку. Вернулся на место. — Вера, я достаточно опытен и умён, чтобы не говорить. Я – гневен, вы – страстны. При необходимости мы оба холодны и самоуправляемы. Мы понимаем друг друга больше, чем необходимо. Мы как прибой и берег. Неразделимы. Нам может быть стыдно перед другими. Даже перед собой. Но, Вера, нам с тобой никогда не стыдно друг перед другом, – он намеренно не употребил глагола в каком бы то ни было времени. |