Книга Змей на лезвии, страница 137 – Елизавета Дворецкая

— Ну вот, значит, у меня с детства все же были задатки великого воина. – Бер улыбнулся и протер глаз, где от смеха блестела слеза. – А я и не знал.

— И ты уже тогда хорошо умел… ну, убеждать людей. Как-то к нам пришла в гости старая Радонега, Велерадова мать, а ей тогда уж было лет семьдесят или около того. Ты ползал по полу и играл в деревянные лошадки. Нам с Берой куда-то надо было выйти, я не помню, по делам, она попросила, чтобы Радонега за тобой посмотрела. Мы возвращаемся – вы с ней вдвоем ползаете по полу, ты и старуха. Увидела нас, хотела встать – а не может, спину прихватило. А нам ее было не поднять – позвали кого-то из мужчин, он с одной стороны ее под локоть держит, мы с Берой – с другой. Спрашиваем: что же ты, мать, коли спина болит, зачем же на четвереньках бегать? А она и ответить не может…

Все вокруг хохотали, вечер получился веселый. Хельга старалась бодриться, но то и дело на лице ее проступала грусть, как влага сквозь полотно. В глазах ее, устремленных на Бера, сияли любовь и боль: по невозвратной молодости, по ушедшим на тот свет подругам и близким. Сквозила тревога: уже завтра Бер покинет Видимирь, и Хельга опасалась за его жизнь немногим меньше, как если бы его провожала сама Берислава.

— Какой ты был… – Она приподняла руки, будто держала ребенка, стоящего у нее на коленях. – И какой стал… Твоя мать гордилась бы тобой.

Ей стало трудно сдерживать слезы; не желая портить веселье, Хельга улыбнулась, встала и вышла из погоста, будто на поварню или в погреб.

После ее ухода некоторое время стояла тишина, отчасти неловкая.

— Но я уверен – вы с братом в детстве были орлы не хуже меня, – сказал Бер Хавстейну.

— Да уж! – согласился Эскиль. – Хавстейн тоже едва говорить научился, а когда хотел пить, то кричал: «Пи-во! Пи-во!» Это его Эйрик научил, он тогда еще был жив и сам на пиво налегал, мог троих перепить…

Разговор покатился дальше – о пиве и искусстве его питья мужчинам всегда есть что сказать, – но Вефрид прислушивалась одним ухом, не отводя глаз от Бера. Она с утра была сама не своя, и к вечеру, за этим прощальным столом, ее смятение еще усилилось и стало почти нестерпимым. То и дело у нее наворачивались слезы от какого-то щемящего чувства: и светлого, и горького, и радости, и тоски. И все это было как-то связано с Бером. Ее приключения в лесу, его приключения на болоте, мысли о соперничестве с Одином, ее ночная вылазка в погост, эти рассказы матери сплелись в ощущение огромной важности всего, что касается Бера. Глядя на него сейчас, она уже не замечала его ястребиного носа и прочего, что ей поначалу не понравилось. Она вовсе перестала замечать его внешний облик и видела сам дух, сияющий в его груди, – дух человека, способного на большие дела и достойного большой славы, что бы он ни говорил о себе сам. Каждый взгляд на его веселое лицо обжигал; от непонятного волнения смотреть на него было мучительно, а на что-то другое – скучно.

Встретив ее взгляд, Бер слегка улыбнулся и подмигнул – чисто по-дружески, надеясь перед расставанием окончательно с ней помириться, – но у Вефрид перевернулось сердце. Она быстро отвела глаза, сосредоточив все силы на том, чтобы не дать слезам пролиться на щеки. Чем она это объяснит, ведь не она качала Бера на руках, когда он был не больше зайчонка! Она и сама не знала, отчего ей хочется плакать. Как она выдержит до конца этого вечера, пока он еще в Видимире?