Книга Кощеева гора, страница 95 – Елизавета Дворецкая

— Что? – Торлейв удивился незнакомому слову.

— Куромолье! Ну, кур молить^[16]! – пояснила хозяйка. – Нынче девки припасы собирают, завтра будут кур жарить, угощение готовить. Нынче будут ходить, песни петь, парней в гости звать. Знала бы я – велела бы кому из дочек остаться, чтобы тебя позвала. На девичью-то гулянку парню только так можно попасть, коли его девка приведет. Ну да, может, – Неугодовна поймала взгляд мужа и спохватилась, – тебе и не весело с нашими-то девками, у вас в Киеве, может, и получше имеются…

— Ну уж не бежать же за ними! – сказал Миродар. – Давай, мать, дочек упустила, сама угощай. Пусть Торстина чашу поднесет.

Изба была ярко освещена: ярко пылали пять-шесть длинных лучин, вставленных в щели между камнями печи, на большом столе горели три глиняных светильника, заправленных маслом. При их свете было видно, что три лавки вдоль стен заняты гостями: мужчинами и женщинами, по большей части зрелых лет, но мелькало и два-три лица помоложе. К Миродару явилась его родня, но Торлейв с первого раза не запомнил, где кто. Племянник хозяйки был женат на девушке из здешней руси, по имени Торстина. Отец ее, Брими, был корабельным мастером, строителем лодий, из семьи небогатой, но хвалился, что сидят они здесь уже пятое поколение и немало знаменитых вождей пережили. Торстина, на несколько лет моложе Торлейва, поднесла ему чашу, многозначительно округляя глаза, и под ухмылки родичей потянулась его поцеловать – если, стало быть, удостоит такой чести… Торлейв улыбнулся: видно было, что в душе молодой женщины борются робость и жгучее любопытство.

— Благодарю за ласку, – шепнул Торлейв ей на ухо, целуя ее в ответ. – Теперь вижу, что в городе есть женщины посмелее княжеской дочери. А то уж думал, я страшный, как медведь…

Торстина фыркнула от смеха, смущенная и польщенная, едва не разлила пиво, и потом до конца вечера бросала на Торлейва выразительные взгляды. Даже эта краткая беседа с киевским гостем – княжеской крови, такого красивого собой, в кафтане с серебряным позументом, блестящим при огне лучин, – обеспечит ей немалую славу на посиделках на все ближайшие дни. Торлейв надеялся, что не перейдет черту дозволенного и никого не обидит; но если здешние женки будет на посиделках говорить о нем – что неизбежно, – пусть хотя бы говорят с расположением.

Кроме Торстины и ее отца, Торлейв никого не запомнил по имени, но всем приветливо улыбался и кланялся, привычно показывая радостное удовольствие от знакомства. В этом он брал за образец Эльгу и Мистину, с детства его научивших: истинно знатный человек не заносится, ему незачем нос задирать, чтобы добиться уважения. А Торлейв не только знатным родом заслужил это право. Людям, ни разу не покидавшим родной Свинческ, казалась удивительной его непринужденная уверенность среди новых знакомых. И впрямь видно человека бывалого, даром что молод! Увы, среди гостей не было неженатой молодежи – дети и внуки ушли на Куромолье и толкались на темнеющих улицах, ожидая, когда девки тронутся в обход с песнями. Хозяйкин племянник и его жена сами лишь две зимы назад ходили на эти игрища, и, побуждаемые расспросами Торлейва, охотно рассказывали о здешних обычаях.

— А княжеские дочери тоже приходят? – спросил Торлейв, жалея в душе, что упустил удобный случай получше познакомиться со здешними невестами.