Книга Счастливчик, страница 42 – Рене Леблан

— Ты уже обвенчался с ней? — глухо спросил он.

— Да. Сегодня девятый день пошёл.

— Как же тебе мать позволила? И дядя? — так же хмуро спросил Бастьен.

— Я со всеми в ссоре, — ответил Окассен, невесело усмехнувшись. — Даже мать со мной сквозь зубы разговаривает. Но я бы жить не смог без неё. Я с детства её люблю, да ты, наверное, догадывался.

Бастьен молчал. Смотрел на Николетт.

— Я не хочу быть в ссоре с тобой, кузен, — продолжал Окассен. — Я старался, как мог. Даже согласился отдать её за тебя. Но не совладал с собой. Прости!

Он обнял Бастьена. Тот не сопротивлялся. Потом пошёл за Окассеном в дом, сел за стол. Мадам Бланка сама постелила скатерть, поставила кувшин с вином и кубки. Николетт нигде не было видно.

— Уж как я ругала его! И Ролан ругал, и граф, — ворчливо говорила мадам Бланка. — Какого срама я натерпелась, Себастьен! Он ославил наш род на весь свет…

— Мать, мы уже достаточно этого наслушались, — в тон ей сказал Окассен. — вели подать на стол, Бастьен с дороги, голодный.

Мадам Бланка махнула рукой и удалилась на кухню. Вскоре пришла Урсула с тушёной уткой на блюде. Потом она принесла две миски с гарнирами — бобами и жареной капустой.

— Хлеб не забудь, — сухо проговорила мадам Бланка.

Она до сих пор неприязненно относилась к Урсуле. Та не ушла из усадьбы, как следовало бы ожидать, а по молчаливому уговору с Николетт поселилась в её бывшей спальне. Помогала на кухне, стирала бельё, чистила курятник. Одним словом, исполняла обязанности обычной служанки. Окассен по-прежнему разговаривал с ней презрительно, не обращаясь по имени.

— Кушай, Себастьен, — любезно сказала мадам Бланка. — Утка сегодня удалась на славу.

Молодые люди ели с одинаковым аппетитом. Окассен обращался с кузену с преувеличенной вежливостью. Говорил о ценах на урожай, налогах, крестьянах. Бастьен сдержанно отвечал. Мадам Бланка время от времени вставляла пару фраз.

Урсула принесла рыбу в желе и пирог с сыром. Окассен спросил, не глядя на неё:

— Где моя жена?

— Она пошла наверх, переодеться к столу.

— Сходи, скажи, что я её зову. Это неприлично, в конце концов.

Урсула ушла. Через пару минут эхо на лестнице отразило её перепуганный вопль:

— Мессир Окассен, мессир Окассен! Николетт повесилась!

Все бегом бросились наверх. Николетт была в своей бывшей спальне — висела на крюке, который использовали для подвешивания светильника. Носки её ног упирались в пол, горло намертво сдавливала верёвка. Лицо было фиолетовое, глаза — мутные, выпученные. Окассен перерезал верёвку и отнёс Николетт на кровать. По телу её пробежала судорога.

— Жива, жива, слава тебе Господи! — вскричала мадам Бланка.

Бастьен отстранил Окассена и сам снял петлю, врезавшуюся в нежную шею.

— Не мешай, кузен! — быстро сказал он Окассену. — Ей надо воздуха в лёгкие вдуть… я умею, меня отец учил.

Разжав кинжалом зубы Николетт, глубоко впившиеся в язык, Бастьен принялся вдувать ей в рот воздух. Окассен наблюдал, не мигая. Наконец, Николетт задышала сама. Со стоном поднесла руку к горлу. А потом увидела над собой лицо Бастьена и содрогнулась. Слёзы хлынули по её щекам, синим от удушья. Она молчала и плакала, стуча зубами.

— Отойди, — сказал Окассен. — Я её укрою.

Он укутал Николетт одеялом, а руки стал отогревать собственными ладонями. Отвернув от него лицо, Николетт хрипло рыдала.