Книга Не шей ты мне, матушка, красный сарафан, страница 58 – Вера Мосова

Нюра смахнула слёзы, сжала кулаки и решительно вошла на кухню.

— Анисья, – начала она, стараясь говорить, как можно спокойнее, – ты с этой минуты свободна, я не нуждаюсь более в твоих услугах. Вечером Павел Иванович тебя рассчитает, а сейчас можешь собирать свои вещи и отправляться восвояси.

— Но куда же… – начала было горничная, но Нюра уже развернулась и пошла к себе наверх.

Её всю колотило, слёзы готовы были хлынуть ручьём, но она пересилила себя – скоро придёт Отто Францевич, а это гораздо важнее.

Дед Степан после Нюриного письма немного успокоился да порадовался за внучку. Болела душа за неё, что и говорить. Особенно после того ночного свидания, когда она на его плече слезами уливалась. Боялся, как бы девка сама себя не сгубила со своей любовью. Молодые, они ж горячие да безголовые. Живут сердцем, головой не умеют. Когда ещё их жизнь уму-разуму научит! А за это время они таких шишек набьют – до конца жизни примочки делать можно. Он лежал в своей малухе, привычно угнетаемый давней подругой – бессонницей. Много дум передумал он долгими ночами. Перед глазами то и дело вставали картины прошлого.

Вспоминалась молодость. Лихим он был парнем, да и лицом пригожим. Девки на него заглядывались – завидный жених! Когда пришла пора жениться, родители ему невесту выбрали, Марью Воронину, девку справную, из хорошей, крепкой семьи. А он упёрся – никто ему кроме Лизаньки Григорьевой не нужен! Мать с отцом уже свататься собрались, а он им:

— Просватаете Марью, я себя порешу, мне без Лизаветы всё одно, жизни не будет!

Отступились они, как бы, и впрямь, чего не учудил сынок-то. И надо же было беде приключиться – простыла его зазноба, застудилась зимой на реке, когда бельё в проруби полоскала, и слегла в горячке. Долго мучилась, но так и не поднялась, померла горемычная. Вот уж когда ему свет белый стал не мил. Горько тосковал он, крепко кручинился. Даже к бражке пристрастился. А это до добра никогда не доводило. Тут тятенька ему и приказал жениться, чтоб дурь-то из головы повыветрилась. А Степану уже всё едино было, с кем под венец идти, без Лизаньки жизнь его совсем не радовала. Так их с Марьей и обвенчали.

Повезло ему с женой. Заботливая была, добрая да ласковая. Любила его очень. А ему поначалу и дела до неё не было. Нередко он во сне Лизу звал, а жена только слёзы украдкой вытирала. Время шло, вроде, и привыкать он к ней стал, а всё одно – не Лизанька. Да и деток у них не было, хоть и два года уже вместе прожили. За это время так надоел Степану Марьин красный сарафан^[19], что он на него уже смотреть не мог. Вот однажды и придумал он такое, что до сих пор его совесть поедом есть. Дело было на дальних покосах. Они тогда ночевать там остались втроём: Степан, Марья да работник нанятой, из заезжих, а остальные домой уехали. Степан с женой в шалашике спали, а работник тот, Демьян, в телеге устроился. Вот вышел Степан ночью по нужде, а мужик тоже не спит, сидит в телеге. Свернули они по самокруточке да беседу завели.

— Эх, бабёнку бы сейчас под бок мягонькую! – сказал вдруг Демьян, потягиваясь сладко.

— А ты сходи к моей в шалашик, – вдруг предложил ему Степан.

— Ну, ты даёшь, мужик! Шутишь тоже! – удивлённо воскликнул тот.

— А я не шучу! Я серьёзно. Она спит, ничего и не поймёт.