Книга Влюбленный астроном, страница 70 – Антуан Лорен

— Нет, вы не маньяк, – вынесла она вердикт. – Но какой же вы неуклюжий!

— И как мне теперь быть? – вздохнул Ксавье.

— Я вижу только один выход, – немного подумав, ответила она. – Вы должны рассказать ей все, что только что рассказали мне. Напишите ей письмо.

Ксавье закрыл глаза.

— А если бы вы получили такое письмо, вы вернулись бы ко мне?

Она помолчала.

— Не уверена, – наконец сказала она. – Но не могу сказать, что не вернулась бы. Письмо показало бы, что ваши чувства искренни… Возможно, я увидела бы в этом…

— Что? Что вы увидели бы?

— Доказательство любви. Очень большой любви, – отчетливо произнесла Анна-Лора, глядя ему в глаза.

Шамуа одобрительно покачал головой.

И что же? Ничего его письмо не доказало. Анна-Лора ошиблась.

Ксавье прервал сеанс медитации, поднялся и пошел в агентство.

— П… п… п-п-приходила Алиса Капитен, – сообщил Шамуа, вставая навстречу шефу. – Она оставила вам п… п… п-п-письмо. Вон там, у вас на столе.

Молния ударила в грот-мачту. Испанское судно «Астрея» под командованием капитана дона Хосе де Кордобы, огибавшее мыс Доброй Надежды, резко накренилось и едва не легло на левый борт. «Идем ко дну?» – подумал Гийом. По снастям пробежала огненная дорожка, запалив большой генуэзский парус. Матросы, схватив ведра, бросились его тушить, но капитан приказал взять топоры и рубить парус: лучше лишиться его, чем потерять в пожаре весь корабль. Интересно, кто догадался дать этому мысу имя Доброй Надежды? Гийом стоял, вцепившись в фок-мачту, и прижимал к себе деревяшку, как будто дорогого друга, с которым не виделся много лет. Послышался треск, и матросы с криками поспешили на правый борт, надеясь своим весом выровнять судно. Гийома приподняло над палубой, но он не выпустил из рук мачту. На «Астрею» обрушилась гигантская волна высотой с крепостную стену. Астроном завороженно смотрел на буйство стихии, но слышал только рев, с каким неслась вода, грозя смести все на своем пути. В следующий миг ему показалось, что воздуха вокруг не осталось и дышать теперь придется соленой жидкостью. Но вот волна схлынула, и он смог перевести дух. Его одежда вымокла насквозь, словно он окунулся в ванну. Он кашлял и отплевывался; глаза жгло от попавшей в них соли. Неужели возвращение во Францию будет таким трудным? Или это варварские боги ополчились против него?

После второй, такой же неудачной, как первая, попытки пронаблюдать за прохождением Венеры минуло год и девять месяцев. Гийому до смерти надоели шхуны, барки и фрегаты, на которых он без конца перемещался по Индийскому океану. После провала в Пондишери, когда туман помешал ему осуществить свой замысел, он за две недели ни с кем не сказал ни слова. Он и сам прожил эти дни как в тумане: телом он оставался в Индии и мог бы указать на карте этой страны точку, в которой находился, но дух его витал далеко, точнее говоря, он словно впал в спячку, как некоторые млекопитающие, проводящие зиму в норах и выползающие на свет лишь с наступлением теплых и солнечных дней. На протяжении нескольких следующих месяцев он пытался прикинуть, что полезного еще может сделать в рамках своей миссии; не так уж много, но все же: произвести некоторые замеры и вычисления, тщательно записать результаты. Он понемногу выходил из прострации, наблюдая за кометой, прекрасно видимой ночью в небе. В письме к Гортензии он описал ее, заодно посетовав на капризы звезды, дважды отказавшей ему в свидании. Гийом впервые не порвал письмо, а сунул его между страницами объемистой рукописи, предварительно озаглавленной «Путешествие по Индийскому океану» (про себя он называл свой труд просто «Путешествие»). Он обновил карту морских путей от острова Бурбон до Индии и предложил новые маршруты с учетом муссонов. Он даже начал работу над происхождением муссонов Индийского океана, но однажды утром, перечитав свой труд, изорвал исписанные листы на мелкие клочки и выбросил их с балкона с разрушенными колоннами. Тем же утром он попросил у одного из своих сторожей саблю, обрезал себе волосы и стянул остатки на затылке в короткий хвост. Настало время возвращаться во Францию, а значит, перебираться на остров Бурбон и ждать корабля, который доставит его во владения Людовика XV. Гийом высадился на Бурбоне в марте 1770 года, привезя с собой сундуки с раковинами. На подготовку к обратному отъезду он дал себе два месяца. Год спустя он все еще жил на острове. Как будто сам океан и божества, населяющие побережья Индии, – все эти многорукие женщины с загадочными улыбками – сговорились не отпускать его от себя. Как будто они не хотели, чтобы он попал домой, в Париж и в Кутанс. В ноябре 1770 года он взошел на борт фрегата, но на море поднялся шторм и судно с наполовину затопленным трюмом развернулось и со скоростью улитки поползло назад, к острову Франции. Сундуки с раковинами плавали в воде, и стоило немалых трудов выловить их и вытащить наружу, пока корабль не утонул. «Что-то ополчилось против меня», – признавался Гийом в очередном письме к Гортензии. Наконец в марте 1771 года после многочисленных отказов он получил ответ от капитана испанского корабля дона Хосе де Кордобы, выразившего «удовольствие принять у себя на борту королевского астронома Гийома Лежантиля де ла Галазьера и доставить его в Кадис, откуда он сможет добраться до своей страны». Капитан рассчитывал, что плаванье займет четыре месяца и королевский посланник, покинувший родные берега одиннадцать лет назад – предположительно на полтора года, – снова ступит на землю Франции.