Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 21 – Израиль Мазус

— В крепости, Коля, был. В цепях закованный. При Павле Петровиче. По молодости лет очень голова кружилась от вольностей французских. Не знал тогда, где именно пределу стоять между неприятными мыслями о царствующей особе и пользой для отечества…

— Как хорошо и ясно мысль свою выразили, Георгий Иванович! — воскликнула Анна Александровна.

Коля во все глаза смотрел на руки Гридина, ища на них рубцы от цепей.

— Раны на руках быстро заживают, — сказал Гридин, — а на душе… нет. Так ведь только никто этого не видит.

Когда вошел Энгельгардт, Анна Александровна поспешно проговорила:

— Ну полно об этом, полно…

При ярком дневном свете Энгельгардт выглядел не столь загадочным, каким показался Гридину вечером, да еще среди деревьев. Разглядывая Энгельгардта вскользь и незаметно, Гридин с усмешкой подумал, что, пожалуй, Энгельгардта, в отличие от его братьев, невозможно было бы отличить от других офицеров, надень на него хоть русский, хоть французский мундир.

Чтобы вовлечь Энгельгардта в общий разговор, Гридин с вежливой похвалой отозвался о Давиде. Но Энгельгардт словно бы и не слышал его слов, а лишь слабо кивнул головой. Зато тут же заговорил молодой князь.

— Если бы Давид захотел, а Моисей ему позволил, он мог бы стать настоящим гусаром. Он и стреляет без промаха, и фехтует преотлично, и ножи бросает не хуже любого абрека.

— Муж мой покойный учил Давида вместе с Колей ратному делу, — с улыбкой сказала княгиня и вздохнула. — А то, что на войну его никто не позовет… это, может, и хорошо. Долго жить будет.

В глазах княгини блеснули невольные слезы.

Гридину в городе говорили, что князь долго болел и умер от ран, которые получил при Фридлянде. Чтобы переменить горестный разговор, Гридин заговорил о живописной картине, на которую прямо от окна падал свет.

— Удивительно, до чего изображение радует глаз свежестью, — проговорил Гридин. — Словно бы еще один луг возле имения вашего.

— Так ведь это и есть наш луг, — засмеялся Коля.

— Живописец, должно быть, хорошо известен в столице? — спросил Гридин.

— Совсем нет, — ответила княгиня. — Богомаз, из борисовских жителей. Князь его приметил и позвал в одно лето к нам погостить.

— Вот как?! — удивленно воскликнул Гридин. — А что же та, соседняя с ней картина, где муж стоит на коленях с поднятыми вверх руками и львы вокруг — также его?

— Да, но неужели ничего не припоминаете, глядя на нее? — спросила княгиня.

— Еще бы! Сие изображение есть испытание львами пророка Даниила.

Энгельгардт с одобрением посмотрел на Гридина. Заметив этот взгляд, Гридин быстро и с вдохновением вдруг заговорил:

— В ранней юности и в силу особых обстоятельств чтение книг, и особенно священного писания, было единственной радостью для моей души. Однако должен заметить, что в писаниях пророка Даниила больше всего изумляла и пугала меня кисть руки, которая приходила во время пиров Валтасара и писала на стене: мене, мене, текел, упарсин. Ночью… возле слабой свечи… под небольшим окном… и мне иногда казалось, что вижу я на стене эту же руку.

— О, Георгий Иванович! — воскликнула княгиня. — Вы определенно и сами душой поэт.

— Что вы, что вы, нет, конечно, — отозвался Гридин, — но правда и то, что часто бываю склонен к различным размышлениям. Вот и о пророке Данииле тоже невольно много всякого передумал. Особенно хотелось мне уразуметь, отчего в его писаниях рассказаны две совершенно одинаковые истории — первая про печь с тремя отроками, а другая о самом Данииле, как его бросают к голодным львам.