Книга Березина. Короткий роман с послесловием (изд. 2-е, испр. и доп.), страница 12 – Израиль Мазус

— Мне не нравится, как ты говоришь о человеке, которого еще никогда не видел, — сказал Гумнер. — Как-нибудь я не хуже тебя умею угадывать, когда именно надо давать чиновнику деньги. Но здесь… даже думать об этом — Боже упаси! Мы можем оказаться в неловком положении. Это же благородный человек.

— Благородный… неблагородный… — тихо проговорил рэб Иосиф и вдруг потянулся к окну.

Возле ворот остановилась карета.

— Он приехал! Берелэ! Лейбелэ! — закричал рэб Иосиф. — Скорее, скорее идите его встречать.

Дом, к которому подъехал Гридин, был высоко поставлен и размерами весьма превосходил стоящие рядом дома. Кроме того, перед домом был разбит небольшой сад, тогда как все соседские дома окнами смотрели прямо на улицу, отчего дом Бенинсона, стоящий за стволами деревьев, притягивал к себе взор, а не убивал его своей унылостью. Дверь была умеренной высоты, состояла из двух створок, украшенных деревянным орнаментом. От крыльца с двух сторон в сад опускались каменные ступеньки. Так же устраивались подъезды и в барских домах, но только совсем другого размера, и, подумав об этом, Гридин едва сдержал улыбку. Вскоре иная улыбка осветила его лицо, когда двери распахнулись и навстречу ему вышли Бенинсон и, радостно приветствуя Гридина как старого знакомца, Гумнер. Пока шли к гостиной, Гридин по-приятельски говорил Бенинсону, что желал бы звать его так же привычно для русского слуха, как и Бориса Лазаревича. На что Бенинсон, тоже по-приятельски, отвечал Гридину, что во многих домах не только Москвы, но также и Петербурга его давно уже зовут не иначе, как Лев Наумович.

Известие о том, что гость наконец-то приехал, разом пронеслось через весь дом от одного конца до другого. Детская возня и крики вмиг оборвались, когда рослый Гридин, облаченный в цивильное платье, с мягкой улыбкой ступил в гостиную. Он назвал себя, сопроводив свои слова едва заметным поклоном.

На этот раз ничто не раздражало его взгляда, как, к примеру, улыбка того же Боруха Гумнера в самом начале их знакомства. Каждый раз, когда взгляд Гридина скользил по лицам молодых женщин, они казались ему весьма привлекательными. Гридин потом весь вечер с удивлением будет смотреть на эти лица, главным украшением которых, несомненно, являлись глаза. Ему невольно припоминались высказывания многих знакомых, которые, бывая в Западном крае, в один голос уверяли, что ничтожество мужчин еврейского племени особенно заметно, если смотреть на них, стоящих рядом со своими жидовками.

Переведя взгляд на Фиру, потом Хаю, Рахиль и Эмму, Гридин сказал:

— Вы определенно родные сестры, — и тут же с восхищением в глазах добавил: — Однако и различие удивительное. Мой отец и два его брата также весьма схожи обликом, но каждый из них, подобно вам, весьма интересен по-своему.

— Вы тоже недурны собой, ваше превосходительство, — шутливо проговорила одна из молодых женщин, которая назвала себя Машей.

— Ах, господин Гридин, как жаль, что Мойши, мужа Маши, именно сегодня, в такой день, нет в городе, — сказала Эмма. — О-о, он у нас не простой человек! Пусть на меня Борух и Лейб не обижаются, но это мой самый любимый племянник.

— Это моя жена Эмма, — с гордостью сказал рэб Иосиф, сопроводив свои слова таким поклоном, который при небольшом его росте и тучном теле был столь неловок, что вызвал смех у детей.