Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 2 – Израиль Мазус

А как же гэбэшники? Неужели и вправду верят, что вот-вот должен появиться связник? Сложное дело. Скорее всего, линию поведения по отношению к Фролову устанавливает им сам генерал Бурдаков. Истинный хозяин тех мест. Но разве для него это не рискованно? Еще как рискованно! Тогда зачем он это делает? Наверно потому, что строя Ангарск, Бурдаков все больше и больше ощущает себя строителем. Здесь все целесообразно, понятно и приносит удивительную радость. Вот почему все преследования, которые могли обрушиться на Фролова, всегда гасли где-то на полпути к зоне.

Участок Фролова получал переходящие красные знамена, денежные премии, сам он украшал своей фотографией городскую доску почета, а в это же время папка, на обложке которой было написано «Фролов он же Гладких», все пополнялась и пополнялась новыми оперативными данными. Пока в нее не были положены копии обращений самого Фролова в Генеральную прокуратуру и КГБ, с просьбой пересмотреть его дело.

Вроде бы системы слежки работают, а слежки нет, потому что люди явно не хотятосуществлять те репрессии, которые объявлены, записаны и сложены в папки.

Но как же так? Разве спецслужбы и лагеря не вызывали в народе отторжение?

Вызывали. Даже ненависть. Потому что в Гулаг мог по доносу загреметь кто угодно. Народ весь жил под этой готовой ударить дубиной. И терпел. Потому что и лагерная жуть, и страх измены были следствием войны. Лучше уж Сталин, чем Гитлер! — это люди понимали нутром, инстинктом. И терпели.

Как только Гитлер сгинул, и война окончилась, этот лагерный ошейник стал слабеть. Конечно, неофициально, необъявленно. А по-русски — молча. Пока жив был генералиссимус. Когда он помер — уже почти не стеснялись. Но в официозе смена курса не объявлялась вплоть до ХХ съезда партии. Реабилитации шли втихую.

Почему втихую? Да чтобы не сорвать дела безудержной сентиментальностью. Откровенно-то говоря, Фролов достоин сострадания. Но нет этого сострадания в эмоциональном составе повести. Есть некоторая суховатость тона. Чтобы эмоции не лезли в глаза.

А если при этом орать, то выйдет как раз бунт, бессмысленный и беспощадный. Лучше услышать, что ты дурак(это определение чаще всего используют в диалогах герои Мазуса), чем иметь действительную глупость выставлять свои чувства на всеобщее обозрение. Уж если назрел поворот, то безопаснее тихий.

Характер русских вполне соответствует такому варианту. Мы привыкли к тому, что ничем не владеем, а всё — то у царя, то у генсека. У барина, у начальника. А притом — чувствуем себя хозяевами огромной страны. От края и до края. От Финских хладных скал до пламенной Колхиды. Попробуй, отними!

Гениально прочувствовала Ахматова: «Думали: нет у нас ничего… А как стали одно за другим терять…»

Так что же: есть у нашего народа страна, если он, народ, не хозяин?

А как потерять то, чего нет?

Нет? Или есть?

Или:

— Нет! Но есть…

Чтобы получше выявить эту зафиксированную у Мазуса русскую психологическую неизъяснимость, — напомню одну деталь из допроса, когда КГБ решило упечь офицера Фролова в лагерь за то, что он завёл роман с молодой австриячкой.

Следователь, уже напаявший Фролову срок, вдруг пускается в откровенность:

— В сущности, я такой же московский студент, как и ты. На фронт ушёл из университета. — Скорей всего, этот бывший студент после фронта и дембеля вернулся доучиваться в университет.