Книга Последние дни Помпей, страница 146 – Эдвард Бульвер-Литтон

— Я понял, – перебил его Саллюстий. – Немедленно вооружи рабов. На улицах никого нет. Мы поспешим в дом Арбака и освободим узников. Скорей, скорей! Эй, Дав! Одежду и сандалии, папирус и тростинку: я напишу претору, чтобы он задержал казнь Главка, а через час мы, быть может, докажем его невиновность. Так, готово. Беги, Дав, отнеси это в амфитеатр претору. Смотри, чтобы письмо передали ему в руки. А теперь, о боги, чье провидение отрицал Эпикур, помогите мне, и я объявлю Эпикура лжецом!

Главка и Олинфа бросили в мрачную и тесную темницу, где обычно томились преступники, ожидая последней страшной схватки. Привыкнув к темноте, они теперь различали лица друг друга, и бледность, которая их покрывала, казалась здесь еще более мертвенной и ужасной. Но оба они сохраняли твердость, губы их были плотно сжаты. Вера одного, гордость другого, сознание своей невиновности и, быть может, взаимная поддержка делали их не жертвами, а героями.

Наконец дверь со скрипом отворилась, и на стены упал отблеск копий.

— Афинянин Главк, выходи, твой час настал, – сказал громкий голос. – Лев ждет тебя.

— Я готов, – отвечал афинянин. – Брат и товарищ, обнимемся! Благослови меня и прощай!

Христианин прижал молодого язычника к груди, поцеловал его в лоб и щеки, зарыдал, и его горячие слезы покатились по лицу нового друга…

Главк пошел к двери. Хотя солнца не было, стояла духота, и афинянин, еще не совсем оправившийся от действия зелья, чуть не упал, выйдя на воздух. Служители поддержали его.

— Смелее! – сказал один. – Ты молод и силен. Тебе дадут оружие. Не отчаивайся, ты еще можешь победить.

Главк не ответил, но, стыдясь своей слабости, сделал отчаянное усилие и овладел собой. На нем не было ничего, кроме набедренной повязки. Его натерли мазью, дали ему стиль (жалкое оружие!) и вывели на арену.

Когда грек увидел глаза десятков тысяч людей, устремленные на него, он уже не думал о смерти. Страх исчез без следа. Его бледное лицо покрылось румянцем, он выпрямился во весь рост. Упругая красота тела, напряженное, но не злобное лицо, презрение и неукротимость, сквозившие в каждом его движении, в глазах, в изгибе губ, делали Главка живым воплощением мужества своей родины и ее религии – это был герой и бог в одном лице!

Когда его вывели на арену, раздался ропот, полный негодования и ужаса перед его преступлением, но вслед за тем сразу же воцарилось почти сочувственное молчание; все зрители, как один человек, устремили взгляды на большой решетчатый ящик посреди арены. Это была клетка со львом.

— Клянусь Венерой, сегодня ужасная жара! – сказала Фульвия. – А солнца нет. Хоть бы эти дураки как следует натянули тент.

— Да, жарко. Мне дурно, я сейчас упаду в обморок, – сказала жена Пансы; даже она дрогнула в ожидании борьбы, которая должна была начаться.

Льва не кормили целые сутки, и все утро он метался по клетке в беспокойстве, которое надсмотрщик приписал мукам голода. Однако вид у него был не свирепый, а скорее испуганный; он тоскливо завыл, понурил голову, понюхал воздух сквозь прутья, лег, потом снова вскочил и издал дикий рев, который разнесся далеко вокруг. Теперь он молча лежал в клетке, просунув нос сквозь прутья, ноздри его раздувались, дыхание взметало песок на арене.