Книга Последние дни Помпей, страница 122 – Эдвард Бульвер-Литтон

— А куда ведет та темная галерея слева? – спросил Кален. – Здесь, во мраке, кажется, что у нее нет конца, как будто она уходит прямо в Аид.

— Напротив, она ведет наверх, к свету, – ответил Арбак небрежно. – А мы повернем направо, к нашей цели.

Зал, как это часто бывало в Помпеях, разделялся на два крыла, или коридора, хотя и не очень длинных, но казавшихся бесконечными из-за темноты, разогнать которую был бессилен светильник. «Друзья» свернули в правый коридор.

— Веселый Главк завтра переселится в жилище, не менее сырое, но гораздо менее просторное, – сказал Кален, когда они проходили то место, где, укрывшись в тени широкого бруса, лежала Нидия.

— Да, но зато перед этим у него будет вдосталь сухого места на арене. И подумать только, – сказал Арбак медленно и очень спокойно, – что одно твое слово могло бы его спасти и предать Арбака его участи.

— Но это слово никогда не будет сказано, – отозвался Кален.

— Верно, мой милый Кален! Никогда! – сказал Арбак, дружески обнимая жреца за плечи. – А теперь стой – мы пришли.

Дрожащий свет осветил маленькую дверцу, глубоко вделанную в стену и обитую поверх грубых и потемневших досок металлическими листами и скобами. Арбак вынул из-за пояса небольшое кольцо, на котором висело три или четыре коротких, но массивных ключа. О, как забилось жадное сердце Калена, когда он услышал скрежет ржавых замков, словно возмущавшихся тем, что кто-то входит в сокровищницу, которую они охраняли!

— Сюда, друг мой, – сказал Арбак. – Я подниму светильник повыше, чтобы ты мог осмотреть груды золота.

Нетерпеливый Кален не заставил себя просить дважды: он поспешно шагнул вперед. Но едва он ступил за порог, как сильная рука Арбака втолкнула его внутрь.

— Слово никогда не будет сказано! – воскликнул египтянин с громким торжествующим смехом и захлопнул дверь.

Кален покатился вниз по ступеням, но тут же, не чувствуя боли, вскочил и бросился к двери. Он отчаянно колотил по ней кулаком и вопил истошным голосом, больше похожим на звериный вой, чем на человеческий крик:

— Выпусти, выпусти меня! Не надо мне золота!

Его голос был едва слышен из-за толстой двери, и Арбак снова засмеялся. Потом он со злобой стукнул в дверь ногой и воскликнул, давая наконец себе волю:

— Все золото Далмации не купит тебе и корки хлеба! Подыхай с голоду, негодяй! На твои предсмертные стоны не откликнется даже эхо. Ты будешь грызть сам себя, и ни одна живая душа не узнает про жалкую смерть того, кто угрожал Арбаку и мог его погубить. Прощай!

— Смилуйся, пощади! Бездушный злодей, неужели ты…

Но Арбак уже не слышал, он быстро шел назад через темное подземелье. По пути ему попалась толстая, раздувшаяся жаба; огонь осветил ее бесформенное туловище и красные глаза. Арбак обошел жабу стороной, чтобы не наступить на нее.

— Ты отвратительна, но повредить мне не можешь, – пробормотал он, – поэтому я не трону тебя.

Вопли Калена все еще слабо доносились до слуха египтянина. Он остановился и прислушался.

«Вот беда, – подумал он. – Я не смогу отплыть отсюда, пока эти крики не смолкнут навеки. Мои сокровища не там, а в противоположном крыле. Но когда рабы станут их выносить, они могут услышать крики. Впрочем, чего мне бояться? Через три дня, если он будет еще жив, клянусь бородой моего отца, голос его ослабеет. Он будет нем как могила. Однако, клянусь Исидой, здесь холодно! Выпью-ка я добрую чашу пряного фалернского».