Книга Всё, во что мы верим, страница 94 – Екатерина Блынская

Уходя накануне сентябрьского прорыва оккупации из Надеждино, Голый не думал, что он не вернется.

В войну его матери подарили машинку «Зингер».

Вернее, дали попользоваться – и так и оставили.

У немцев была машинка, красивая, как девушка, вся ухоженная – вещь нужная.

В хате у матери Голого стоял офицер, хороший человек, пока дело не доходило до допросов партизан.

Сам брал пассатижи и рвал кожу с этих несчастных.

Потом их было не узнать.

Но как они вошли – пришел ноябрь, и немцы очень мерзли. Очень сильно и без гордости, окутав себя всякой ветошью, что находили в бабьих скрынях, а что… Они пережили уже холод московского приема и теперь вот мерзли здесь.

Приволокли матери Голого, Нине, солдатских одеял. Шерстяных одеял.

Отец тоже, кстати, работал на немцев в войну, починял им примусы, лудил и варил.

Ординарец офицера, Йохан, как его называла мама Нина, пришел с одеялами, а сам офицер, войдя, разоболокался от краденого кожушка и положил красную, в цыпках, мозоль на одеяло.

— Щить хенде одеж.

Нина с мужем переглянулись.

Но ординарец был посмекалистей:

— Варьеги.

— А… – хлопнула себя по бокам тучная Нина. – Рукавицы!

— Йа! Рюкавиши.

Офицер обвел ладонь, довольно жилистую и худую.

— Так шить! А то я стрел!

Нина хотела ему ответить, что надо бы добавить по краешку.

Но немец будто заведенный хлопнул раза три по одеялу и махнул перед носом бедных селян парабеллумом.

Сели кроить и шить.

Сутки, наверное, все было хорошо.

Пока офицер куда-то отъезжал, в районную комендатуру, только кузнечиковый стрекот раздвоенной лапки «Зингера» слышался в хате.

Ну а потом он вернулся.

Разумеется, принялся мерить всю пачку нашитых рукавиц.

— Руссиш швайн! – ярился офицер.

Разумеется, не лезла его экономная рука в варежки.

Начал палить неразборчиво, напугал котов, младенцев… Нина заревела.

Офицер послал на матерном немецком всех вплоть от нибелунгов до общества Туле и приписал к ним русских швайнов.

Пошли по дворам, нашли этого всего – сукна, одеял, валенок.

Опять стрекотала машинка.

Голому тогда было полтора года. Он из детства вынес звук «Зингера». Поэтому, когда мысли о вечном и материальном душили его, он подходил к машинке и трогал колесо там, где лежала рука его матери.

Он бы оставил всё вечности, но не эту машинку!

Тяжелая, конечно, зараза, она была.

С родным ларем, с дубовым основанием на хорошем таком старом чугунном корыте, где лежали старые письма в Киев. От матери к сестре. Писаные пером.

Голый вышел только глянуть, что за шум, а получилось, что это мчались «ахматовцы» – и, недолго думая, закинули его в машину и разоккупировали насильно.

Голый даже не успел сказать: «Вы кто?»

В тот день хохлому гнали жестко…

В Апасово влетели на БМП, на бэтээрах, стреляли из минометов и РПГ, не жалеючи богатые дома.

Оттуда вылетали жмени хохлов, по три, по пять.

Некоторые были в одних штанишках после купания в речке и катания на катерах.

Потом они в таком же неавантажном виде лежали у палисадников с крупными гладиолусами, не срезанными для первоклассников. Лежали кормом для птиц, собак и свиней.

Голый сидел, зажатый бабками в «уазике», и трясся.

Правая бабуля, Тоня, при прорыве оккупации едва спаслась из горящего дома, где было девять человек мирных. Из одного подвала они перебегали в другой, все это время, что были под хохлами, переживая страшные нагрузки на психику. Многие умерли в первый месяц после освобождения, в ПВР. Баба Тоня сидела и молилась в голос, что если теперь и помрет, ее хотя бы закопают. С другой стороны Голого прижала бабка Зинаида, у которой отец был священник в одной из апасовских церквей. Она рассказывала водителю, улетающему от дронов на скорости вертолета, про то, что отец ее предупредил, что скоро соберут всех в одно место и всё будет для всех.