Книга Всё, во что мы верим, страница 87 – Екатерина Блынская

— Вы решили не взрывать АЭС?

— То не мы решили, – ответил Краснодар. – Красуля казала, что ты нас выведешь к своим. А потом уже видно будет.

— А то я могу вас отвести! – хмыкнула Ника.

— Да я понял, что твой прадедушка Сусанин. Ты только Красуле не говори, – улыбнулся Краснодар.

Через некоторое время, когда группа уже перебралась по шлюзам через реку и зашла в кущи, наши начали метелить «Градами» Надеждино. Ника уже привыкла лежать на земле, лежать в ямках, в ложбинках и закрывать голову руками, а теперь она убегала не от кого-нибудь… от своих! И опять приходилось падать на землю, прижиматься к ней, как будто она человек, живой и теплый. Здесь, под обстрелами, приходилось вернуться к той первородной любви, вспомнить ее и унести на себе.

Ника шла, чуть оторвавшись.

— Без шлема ты зря, – сказал Краснодар.

— Мне все равно. Я на смерть иду.

— Но могла бы и остаться.

— Нет, не могла бы.

Настроение у Ники было дурное. Самое что ни на есть дурное. Дерьмо настроение. Кроме рюкзака с аптечкой и ножа в чужом берце, у нее ничего не было. Но эти берцы с убитого хлюпали по часто встречающейся в зарослях грязи.

— Хрюшечкины сапоги… – вздыхала Ника и старалась не обращать внимания на разбитые ноги.

До вечера они лежали в зарослях, пока над ними шумело и свистело, в окопах старых партизан.

Ника хорошо знала эти места. Эти окопы копали жители окрестных сел, может, тут сидела ее бабуля Анка. Это, по-современному, был бы ее позывной. И Ника тоже бы взяла ее позывной, но уже не хватало времени на это. Надо было вывести хохлов к своим, увидеть Олега. Пусть посмотрит ей в глаза… частью Никиты, частью себя самого. Что он скажет? Неужели, как всякий мальчик, навесит на нее вину?

Красуля под обстрелом вела себя борзо и бесстрашно. Олесь предлагал захватить из Надеждино какого-нибудь ребенка, чтобы хотя бы дроны дали им дойти до Железного, но, пробежавшись по подвалам, детей не нашел, одних стариков. Вот и пошли одни.

На прощанье Красуля пристрелила Гайку, чтоб не выдавала их. Ника не привязала ее и не смогла отогнать. Жалость к Гайке была сильной, но несвоевременной. Тут уже упало столько народу кругом, что жалеть о собаке Ника себе не позволяла – это все потом, мурашки, слезы, дурные сны… А сейчас – бег.

Рация Краснодара разрывалась от ругани. Он только успел передать в полевой штаб, что они идут в сторону леса, под Железное. Чтоб прислали эвакогруппу за ними, что их пять человек. Но на него орали командиры, что им вообще не до того, чтобы кого бы то ни было вытаскивать.

Абашкин все-таки убежал с семьей ночью. Двое суток он шел расстояние в пять километров, ныкаясь от хохляцких теплаков по логам и балкам. И дошел к «пардусам» невредимый, вывел своих. Это бесило Надю. Но она не могла уже себе позволить искать его.

В рюкзаке Олеся звякали цукановские медали и медали деда Абашкина.

— Я их Олегу отдам. Это его медали! Его отца! А он знает про отца? – приподняв вымазанную в черноземной грязи голову, спрашивала Надя у Ники.

— Ты врешь, что он жив, он не может быть жив… Если он жив – значит это не он! – говорила Ника едва слышно.

— А тогда зачем ты идешь с нами? – спрашивала Надя.

— Чтобы точно знать, где он, – отвечала Ника.

Она повела их кругом минного поля. Здесь, за лесополосами, параллельно им, тянулись балки, заросшие высоким камышом. По дну таких балок текли веснами ручьи и во время дождей тоже собиралась вода. Но сейчас устьица высохли, и тростник, метров пять в высоту, надежно скрывал все живое. Но от балок их отделял кусок открытки, преодолеть который можно было только в сумерках или ночью. На свой страх и риск.