Книга Всё, во что мы верим, страница 117 – Екатерина Блынская

А там сидит мужчина в камуфляже, даже без полевых знаков отличия. Просто пустой дяденька, охотник-рыболов. Да он же болтал с ним! Это же тот самый… Тот самый дяденька, который вместе с мамой приезжал. Но выглядит он по-другому. Теперь совсем по-другому.

Дяденька охотник-рыболов, оглаживая чашечку с кофеем, толкает речь. Держит слово час, два. Олег плачет, Олег вскрикивает, не хочет верить, не верит, потом верит.

Дяденька неполитизированному Олегу показывает канал некой Красули. Насечки, нашивки, дружки-приятели, майдан, лагерь, база.

Олег и верит, и не верит, но дяденька достает другой телефон и с тяжелым вздохом открывает другую галерею. Международный трибунал по расследованиям преступлений ВСУ.

И еще один альбом.

А там мама.

Там мама в Осетии, еще с фотоаппаратом и такая молоденькая, мама в Сирии, мама в Ливии, мама в Иордании. Мама на Украине, среди развалин городов, то есть… бывших городов. Это пока он рос.

Мама в форме. В бронике. В каске. Непривычная такая мама.

Мама на официальном фото. С нашивками.

— Так что держись, сынок, – сказал дяденька рыболов-охотник, не кто иной, как Вершина. – Ты ее уязвимое место. Ахиллесова пята! А как они узнали… Я сам не ебу. И никто понять пока не может.

Олег вышел на работу из изолятора через пять дней, он сильно болел.

Он лежал там один, прошитый этими штрихкодами, шифрами, чипами, фотками, сообщениями. И вышел на работу уже другим человеком. Но с таким румяным видом, что Надя даже не задала вопроса: «Что с тобой случилось?»

Ничего с ним не случилось. И все случилось. С ним случился конец. Олег с детства винил мать в своих неудачах, и сейчас ему стоило многих сил понять, прав он был в этом или нет. Раз он взрослый, хочет им быть, то сейчас самое время взять ответственность на себя. Его же предупредили, что вот ответственность – надо брать. А впереди будет что-то неожиданное, намекнули ему по телефону, когда он завел папку «Кнокс» и перестал делиться с Надей сокровенным.

И Надя, вдруг стала задавать, по его мнению, много вопросов. Часто не совсем корректных. И вообще – словно желтый сказочный туман нашел на него. Ну кто он? Солдатик, интерн… Кровь, конечно, его не пугает, но как не испугаться новой жизни?

Конечно, это всё. Любовь к Наде теперь будет другой. А он примет то, что его ожидает. Пусть всё случится!

Нет, он не подписывал договоров кровью, не играл с огнем.

Не продал душу дьяволу. Он покорно пережил все, что на него навалилось. Пережил восьмичасовой обстрел.

Вышел из руин и сдался. И стал одним их них. Но кровь – не водица.

Олег бы стал одним из них, если б не был сыном своей матери и не читал бы русскую классику.

Тут сошлись культурный код и советское воспитание бабушки. Отчасти мамы, когда она была с ним. А уж та не давала ему шланговать…

Свято повторяемая мантра. Когда он не хотел идти в школу твердить «Бородино». А потом в окопе, вместе с врагом, говорящим с ним на одном языке, он читал «Бородино», как молитву – вместо молитвы.

— «Когда в товарищах согласья нет…» – читал он.

— «Роняет лес багряный свой убор…» – читал он.

Вот такие были у него живые помощи. И такой был «Да воскреснет Бог».

Впрочем, когда он подошел к болотной жиже ручья и увидел Надю, прежде подарившую ему столько, хоть и лживого, счастья, короткого, но слабого и черного, как жженый сахар, он не размышлял вовсе: оставлять ли ее в живых или нет. Да и смысл? Он медик и видит, что это всё. Тут нужна операция. В лесу?