Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 85 – Екатерина Блынская

— Надысь приходила бабка, принесла валёк и швейку, – сказал Вершина с говорком, который включался иногда у всех, кто терял контроль от радости приближения к своим корням. – А вы мне что-то про утюги говорили.

— А да… Есть такое. У меня утюг хороший есть, с трубой. У Рубакина надо бы ещё полдвора выгрести. Там чего только нет. А вообще он мне плётку обещал, шестиконцовую. Тут, я помню, в детстве, пастухи плели у нас, они были хитрые такие, а потом уже нет… Пуга, и чтоб щёлкало! – сказала Ника, исподволь разглядывая Вершину.

— А… это да… а то помре, пропадёт всё. А хотите чаю?

— Не откажусь, – улыбнулась Ника и поправила поясок на шортах.

Вершина суетливо побегал, стуча большими ногами по дощатым полам, и всё рассказывал, как к нему ходят детки, как он много выписал газет и журналов за свой счёт, что библиотека стала культурным центром, потому что клуб закрыли.

Ника присела на мягкий стульчик. Вершина принёс в пластиковой конфетнице порезанный маковый рулет и сушки. Сбегал за чайником и чашками, и даже чашечки у него были какие-то с затеями, на волнистой грибовидной ножке, старинные и уже местами со стёртой деколью. Ника быстро выпила первый чай и перевернула чашечку, чтобы не сгорать от любопытства, откуда и почему тут такие чашечки. Чьё это наследство, откуда «Лимож» в данных палестинах?

Вершина угадал её смятение.

— Прабабушка жила при помещиках горничной. Потом они эмигрировали в восемнадцатом году, а что не забрали, растащили дворовые и домашние люди. Преемственность.

— Смародёрили – это сейчас так называется, – улыбнулась Ника.

— Да… можно и так…

— А вам сейчас разрешают без ограничений проводить мероприятия? – спросила Ника, ещё покрутив чашечку.

— Пока да… а там, даже не знаю. Пока вот, живём прежней жизнью, – вздохнул Вершина наливая смолянисто-крепкий чай. – Дети только на удалёнке устали. Да школы закрывают.

Ника погрызла сушку.

— Я точно не буду эвакуироваться… – сказал Вершина, откусывая ослепительно-белым зубом бок сушки.

— А что, уже просят собираться? – сделала на лице удивление Ника.

Вершина просто поедал её глазами. Кажется, что ни одной хромосомы не пропустит.

— Да… д-да… спрашивали. А вы тут долго ещё будете?

Ника всплеснула плечами:

— Не знаю. Пишу книжку, информацию собираю…Попутно стараюсь быть в гуще событий. Но всё-таки осознаю, что гуща не здесь. Сердце русского мира сейчас на Донбассе…

В этот момент Вершина забегал глазами, и Ника заметила в нём смущение.

— Это точно, точно… именно там создаётся новая формация новой… нового самосознания, идейной гордости. Какую мы не имеем… до сих пор. Вернее, которую растеряли в этих…

И Вершина откусил край сушки.

Ника расспрашивала его, почему он приехал, почему он работает, не скучно ли ему, почему не служит. Вершина ровно и как по-писаному отвечал, трогал воротничок белой рубашки, улыбался, крутил в руках салфетку, закусывал губу. Весь он был подвижный, смуглый от сельского загара, с красивыми и сильными руками. Словом, Ника оттопталась на нём за своё смущение.

Николай – так звали библиотекаря. Он жил в хате на Жабьем хуторе, держал коз и индюков, вычистил речку и сбил мосток, чтоб можно было ходить через него ближе на работу, а не кругаля бегать.

Русло речушки передвинули в четырнадцатом году, когда строили дороги. Зачем эти дороги так укрепляли, только сейчас стало понятно. Для техники. Вершина жил на Жабьем хуторе одиноко, но ему нравилась тишина.