Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 72 – Екатерина Блынская

— А жена…

— А не стенка, я уже говорил.

— Я не разлучница!

— Если ты меня ещё раз только за одну жизнь разлучишь с собой, я тебе этого не прощу.

Ника всё думала и думала, крутя в руках пустышку. Вспоминала Олежку, в каком возрасте он был, когда она ему покупала такие. По некоторым причинам она держала с сыном связь теперь только через Телеграм, да и то три последних месяца он стал совсем редко писать и отсылать сообщения, которые Ника тут же удаляла. Манюшка иногда звонила ему со своего номера, и Ника быстро разговаривала, а потом подолгу ходила расстроенная, что не может обнять его. Олежка в Дубае познакомился с такими же, как он ребятами, бежавшими из страны, и потихоньку работал на удалёнке, отложив пока все свои знания и умения, полученные во время учёбы. Его бы воля, он бы в Дубае не сидел, когда нужно столько рук на родине. Но мать дала ему приказ скрыться ровно до того момента, как она решит свои дела.

Олежка ничего не знал о её делах, как не знали о них и все, кто её окружал.

В этот раз она заехала к Рубакину, узнав, что вернулся Фёдор Иваныч. Увы, Рубакин был пьян, и едва мог разговаривать внятно. Вместо него к Нике вышел Фёдор Иваныч, подобранный, красивый, несмотря на возраст.

— Вернулись? – спросила Ника, и ей захотелось обнять ясноглазого Фёдора Иваныча, который только пожал плечами.

— Ротация…

«Странная ротация…» – подумала Ника.

Пока Ника разговаривала с ним, выполз из ворот Голый. Он приехал тоже только вот на днях из Крыма, вернее, пришёл пешком. Привёз Рубакину крымского инжира и вяленой барабульки. Его не было пару недель, но за это время двор сильно зарос ползучим вьюнком, и ему отрезали наконец электричество, и Голый каждое утро выходил на росу и молился на солнце, встававшее за полями, вытянув вперёд «обои грабки», как называл его шишковатые рабочие руки Рубакин, и благодарил природу, что не он пришёл к ней, а она сама к нему.

— Новую методу виткрыл! Теперь не ем четыре дня и обливаюся три раза из колодца, стоя ещё притом в тазу. Проникает! – обрадованно рассказывал Голый, видя Нику, которая всегда его слушала с интересом.

— Да вы ж пиды уси хворы с себя согнали, вже нияких немаэ, – сказала Ника.

— Душу чистить трэба щэ и чистить! Вона ж замацуется… – поддержал Голый и поднял крючковатый палец.

— А ты не мандруйся! Уже отмандрувал, старый стал! – поцокал языком Фёдор Иванович, глядя синими цветущими глазами из-под кепки.

После его отсутствия кожа Фёдора Ивановича стала почти бурой, потемнела и появилось много морщин на щеках и у глаз. Он заметно постарел.

А Голый был настолько похож на индуса, что Ника зуб дала бы сейчас, что индусы и апасовские родились от одного корня.

— Ну, моя матка была ещё жива, як подходэ к окошку, бачить, а вин голяком обливается… Вона аж вскинулась, шо робыться! Потом, то пришлось йому идти прощения просить, что вин такое сотворил у женщины на глазах. – скрестив руки на груди, сказал Фёдор Иваныч.

Он сел под иву, и его тут же окружили козы и козёл с козлятами. Ника поняла, что сейчас ещё немного и притащится пьяный Рубакин со своим Чеховым и надо линять. Ника вытащила из кармашка курточки пустышку.

— А у вас тут нет, случайно, младенцев? Где то…от трёх месяцев и выше…

Фёдор Иваныч сощурился.

— Та у нас их нету тут зовсим!