Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 68 – Екатерина Блынская

Ника тронулась. Наливное солнце стояло уже прямо в конце дороги и слепило. Навстречу на погранпункт проехало несколько бэтэров. За ними жёлтая пыль стала золотой, и Ника, впустив эту пыль в салон, завернула к поселку, на объезд.

— Весною прошлой, как Чугуев бомбили… наши одни поехали в колонне, тут, под Казачьей Лопанью, им и прилетело… И ребят поубивали, и тачку мирную в хламидомонаду. Не надо в колонну вставать.

— А по новостям молчат, – сказал Никита. – В вой-ну хорошо было, не было такой беды от телефонизации. Сейчас можно вычислить любого… или навести… тогда можно было спокойно боевые действия вести, зная, что тебя звонком к родным не сольют.

— Тогда хоть полевая почта была.

— Ну да. Тогда была, а сейчас вон в «Сполохе» сидят, и родня не знает, что и думать… Живые они там чи нет.

— Но это война!

— Пока что не война… – сказал Никита. – А спец-операция. Война – это когда всем плохо.

Ника изумлённо подняла брови.

— А… то есть сейчас не всем плохо?

— Кто удрал, кто успел, тому хорошо. Давай высади меня в районе. Я в магаз зайду.

И Никита окончательно принял равнодушный вид. Только сгибал и разгибал свои чернолаковые пальцы.

Нике стало обидно. Как будто между ними мгновенно выстроилась ледяная стена. Никита сейчас превратился в того мальчишку, которого она знала раньше. И любила. Но сейчас она не могла его любить с той же безоглядностью, как раньше. Сейчас любовь перекрывала боль, которую она наконец выпустила из крепко сжатого кулака.

— Мне ехать? Или ждать тебя? – спросила она тихо, словно потухнув.

— Да как хочешь.

— То есть?

— Ну, хочешь, подожди…

Ника разозлилась:

— Ты что, обиделся?

— Нет. – без эмоций ответил Никита.

— Это я должна была обидеться. Чёрт! И вали отсюда на хрен!

Ника припарковалась возле ларька. Никита не спешил выходить. Он также сидел и крутил свой винтик.

— Я должен подумать. Мне надо это пережить… как то… А ты опять напираешь. Вот на фига ты мне это сейчас рассказала? Я завтра же уеду!

— Это я напираю? Хорошо. Только мне, честно говоря, совершенно плевать, что ты надумаешь в итоге. Ты понял? Я уже не та, что тебе заглядывала в рот. Я выросла. Я стала другой. И я это держала в себе двадцать два года! Эй! Попробуй и ты! А ничего, что Олежка, как ты, стал врачом, то есть как ты хотел стать… И передумал! Это ты передумал, а не я. Это ты испугался!

— Да нет, ты ошибаешься. Ты все та же, взбалмошная. Но да, должен признаться, ты сильная женщина. Ты всех победила. Долго держалась и вот, взорвала весь мир. Я теперь понимаю, почему ты мне тогда ничего не сказала, не звонила мне… затихарилась.

— Но ты же сам этого хотел. Ты же меня сунул в это всё, как в кадушку с водой. Взял за шиворот и сунул. На тебе… на тебе тяжёлую жизнь, на, выживай. И я понимаю, что я кругом не права. Даже виновата перед тобой. Но моя вина одна… она в том, что я тебя любила. Да, прицепилась к тебе. Любила тебя, верила, что это навсегда.

Никита вздохнул и стёр ребром ладони пот со лба.

— Что-то недолгое оказалось у тебя «навсегда»… – резанул он Нику.

— Тогда найди ту, что меня переждёт!

Ника набрала воздуху, наконец, оглядевшись, что они стоят посреди центральной площади посёлка. И речи их из машины очень хорошо слышно. И некоторые люди, идущие по делам, смотрят удивлённо.