Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 3 – Екатерина Блынская

Вот и сейчас Ника, сидя на издожденной до пепельного цвета лавочке, оглядывая неприютный двор с брошенными повсюду орудиями трудной, могучей прежде крестьянской жизни, эти глечики, чугуны, ухваты, пуги, косовья, ломы, топоры, кубы… впадала в отчаяние и хотела тихо поплакать в уголке.

Но пришёл Рубакин с зацапанной кружкой тёплого козьего молока, процедил его в другую такую же чашку через старую, жёлтую марлю, и мир стал теплым и родным, как это молоко. И хотелось слушать этого щетинистого деда и каждое его слово ловить.

— Фёдор Иванович не велел тебе скрыню отдавать. Но я отдам!

Фёдор Иваныч приходился троюродным братом Рубакина и приехал из Волновахи, где его якобы чуть не убили вэсэушники. Теперь Фёдор Иваныч, в прошлом золотодобытчик и спортсмен-троеборец, спал и видел, что уйдет добровольцем и задаст им всем! Жил местью, смотрел с прищуром. Купил смартфон, скачал Телеграм и был, что называется, «в курсах». Что ни спросишь, выдаёт новости политики. Тут до самого райцентра и до самого ближайшего города никогда не водилось таких продвинутых шестидесятилетних мужиков.

Но только документов у него не было. Его, с его же слов, так преследовали на Украине за «пророссийские действия», что ему пришлось бежать без документов.

Фёдор Иваныч был серьезный и на пенсию свою, северную с регрессом, купил себе японский велик: «легче перышка».

Он одёргивал Рубакина, чтобы тот не пропил хозяйство.

Рубакину было легко с ним хотя бы потому, что последний не употреблял алкоголь и часто помогал по хозяйству слабеющему брату, которое слабеющий брат довел до руинированного состояния, занимаясь лишь разведением коз и индоуток.

— От у меня было семь козлят! Ну не мог я их убить! Не мог! Как погляну в глаза-то козе, так кажется, шо вона плачет…

Фёдор Иваныч же мог поглядеть в глаза козе, чем спас Рубакина от окончательного падения в бездну бесхозяйственности.

Когда Ника приехала в село, все удивились и встревожились. Конечно же, и Фёдор Иваныч.

Она, конечно, и раньше приезжала на лето, месяца на полтора, успевала объездить всю многочисленную родню и знакомых, навестить друзей, поколесить по области и накупаться в речках, по которым сильно тосковала.

Все знали, что Ника журналист и пописывает иногда, как внештатник для местной райцентровской газеты «Ленинский путь», но не следили за её деятельностью. Несмотря на то что в Москве Ника была довольно известным публицистом, отдел культуры местного сельского поселения вообще никак не отреагировал на это.

До сих пор не изменилось название газеты, хотя сам путь, несомненно, а особенно здесь, уже имел логическое завершение. Писали в эту газету только благословлённые главой района статьи, покрытые дешёвым канцеляритом, как прокажённый струпьями проказы. А Ника, как пишущий человек, даже немного пугала. Что она там напишет? Писательство для сельских жителей было делом недостойным, блажью. И писателей они считали недолюдьми, а на самом деле, силу слова никто не отменял. И Нику стали немножечко бояться. Мало ли какой сор из избы она вынесет?

Единственное живое в этой газетенке были интересные заметки библиотекаря из хутора Апасово, некрологи, да объявления о досуге.

Вернувшись в Надеждино на сорок третьем году своей жизни, Ника занялась работой над книгой, которую писала непозволительно долгое время, подобрав массу уникальной информации, добываемой много лет по крупинке, по фразе, по завалящей бумажке, по случайно сохранившимся архивным документам.