Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 110 – Екатерина Блынская

Несколько лягушек, пятнисто-изумрудных, бросились в стеклянистую воду заводи и расплылись, пружинисто сжимая и выпуская треугольные, по-девичьи крепкие ножки.

Вершина улыбался и лягушкам.

Он подпрыгнул на мостке и щучкой занырнул под зелёное дырчатое покрывало лилейника, где стволики переплелись, а над самими листьями, уже по-августовски рваными, вились мошки.

«Может быть, это вовсе и не любовь, – думал Вершина. – Но мне больше и не надо. Мне совсем ничего не надо…»

Вершина плескался сам с собой, тёр бороду крапивкой, на голове взбил кулёк пены и, обмывшись, лёг ничком на мостике, принимая уже зноистое, набирающее силу солнце.

В голубое, чистое небо можно было провалиться и Вершина, привстав, заметил, что краски поблекли и посерели. Он немного подождал, когда после небесного сияния они восстановятся, и пошел по тропинке домой, и встретил ежа, присел перед ним и сказал:

— Здравствуйте, господин Ёж.

Ёж пыхнул и затукал. Вершина погладил его по вздыбленным колючкам, переступил и пошел к дому, размахивая полотенцем.

Он сейчас чувствовал себя ужасно несовременным, неспособным вести стримы и подкасты про исторические особенности и интересности российского приграничья. Да и какие могут быть стримы… когда ещё не выветрился на губах его вкус поцелуя.

Выгнав коз за дом, заперев хату, он вывез велосипед «Украина» и, закрывая калитку, ещё раз окинул взглядом округу.

Может, Ника приедет за молоком и заедет к нему?

Но только Вершина взялся за руль велосипеда, как увидел белую «хонду» Никиты.

Внезапно блеклые пятна поплыли перед его глазами вместо сияющего утреннего света.

Вершина сжал жёсткие резиновые накладки на рожках руля.

Никита остановился. Бросив машину на тропинке, он быстрым шагом шел к Вершине.

Всё, что Вершина потом помнил, – это как он летел в забор головой, вставал, а потом снова летел, и уже удары становились всё глуше, как через подушку, а боль, сперва яркая и пронзительная, уже перестала ударять шипами в голову и тело.

Никита бил здоровой рукой, да и не сильно, но очень больно, потому что знал как, но в конце концов он на прощание влепил Вершине так от души, что сломал ему пару рёбер и пнул его в индюшачий навоз к его же индюкам

— Если пойдешь к ней только, я тебя грохну, – сказал чистенький и причесанный Никита окровавленному Вершине.

Но Вершина, хоть и пострадал, всё равно сказал свое веское слово:

— Ты недостоен Вероники Алексеевны! Ты её недостоен, а она ошибается в тебе!

На это Никита ещё пнул Вершину в лицо мыском кроссовки.

— Сиди в своей луже, мерзота.

Вершина выплюнул зуб.

— Всё равно я буду любить её. Всё равно. Всё равно.

Никита этого уже не слышал. Он вытер кроссовки о траву, сплюнул и уехал, такой же как и приехал, только взволнованный и зарумяненный красотой и радостью боя. Впрочем, он не мог быть другим, ведь был абсолютно уверен, что Ника за него пойдет в огонь и в воду. Все могло поменяться, но не это.

К сожалению, он был прав…

Несколько дней Вершина не выходил из своей хаты.

Управлялся с хозяйством, подкашивал, со стоном опускался на колени и лежал грудью на широком пне, уже не здоровался ни с козами, ни с ежами, рвал лебеду на берегу речки, но в библиотеке показаться не мог.

Рассеченную бровь, обливаясь молчаливыми слезами, он зашил себе сам, перетянулся в талии, как борец перед рингом, чтобы ребра срослись, и ночью спал полусидя, было тяжело дышать.