Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 52 – Екатерина Блынская

Зимняя тьма и холода заперли людей дома. Рабы плотнее перевязывали свои туники и натягивали кудлатые плащи. Но и они страдали от холода, как и во времена Колумеллы, имея одно рубище на все сезоны.

Недолгое время пробыв в Городе, где становилось неспокойно с каждой ночью, я гостила в Байях у Сенециона или у Марка Лукана.

Словно тревога повисла над Римом. Чудилось, что вернулись времена цезаря Гая Германика, и никто не поручится за свою жизнь.

Нерон натащил полный дворец конкубинов и девок. Он ходил с ватагой своих приближённых, в числе которых был и Парид, обвинивший даже меня в заговоре, и Отон, и все те, кто пристал к ним из любви к притонам и разврату.

С ножами под одеждами, они громили лавки на Субуре, пользуясь полной своей неуязвимостью и безнаказанностью, ибо телохранители Императора всегда готовы были ввязаться в бой, завязанный самим Императором! Рим недоумевал, видя такие зрелища! Ни инсулы, ни богатые дома не знали, что будет на другой день. Возбуждённый вином Нерон со спутниками бросался в подворотнях на запоздалых путников и торговцев и выпускал им кишки. Он задевал и задирался к болельщикам в цирке, устраивая побоища между сторонниками голубых и зелёных, свистел, гудел и бесновался, а когда плебеи начинали молотить друг друга из-за цветов своих тряпок, прятался в носилки и заливисто смеялся, как визгливая лошадь, чересчур недовольная перетянутыми удилами.

Он стал завсегдатаем Мульвиева моста, и там не стыдился своих грязных желаний охотно употребляя плоть юношей и дев в своих развратных целях.

Женщинам и девицам самых высоких фамилий был стыд и беда от пьяной банды Императора, в разодранных одеждах, с перевязанными головами и сверкающими мечами, носящейся по утихшему, в ужасе, Городу.

Нерону нравилось проливать кровь, как сок, невзирая на её цену, ибо только зрелище имело цену и всякое зрелище имело цель развлечь Императора.

После того, как Нерон уставал резать и колотить, он растлевал и надругивался. После этого он мог часами играть на кифаре и петь гимны в честь Аполлона и Юпитера…

Боги чаяли ослепнуть, но не сотрясался Город и не низвергался на него град камней, с пошатнувшегося престола небесного, где они видели всё, творившееся на земле.

— От любви и войны можно едва ли больше устать, чем от борьбы и порнографии. Но если всё в этом мире завязано на любви и крови, они даже рифмуются, то что и говорить! Вот он, узел, Земля, и на этом узле мы копошимся, стараясь повредиться умом, облагородиться собственной совестью, и, наконец, погрузиться в чёрт знает что, чёрт знает для чего.

Так любила говорить Кузя. Она, может быть, даже и не замечала, что несёт бред, но бред был вызван метеоритным потоком сознания не очень умной, но жестоко тщеславной женщины.

Тщеславие, отчего – то всегда даётся не очень умным, по этому качеству можно легко определить истинное лицо человека и ту самую меру между личиночностью и подлинностью, которую нельзя долго скрывать перед другими.

Любовь Кузи к Платону носила собственнический характер, но к шестидесяти годам она научилась понимать даже движение его лимфы. Как лимфа, разделённая на многие элементы не может принести человеку пользы, так и сам человек в котором бесится несколько сущностей одновременно, не может сам себя взять в руки.