Книга Время ласточек, страница 98 – Екатерина Блынская

— Вот наша Лиза, любит экзотов… Всяких подбирает. Чем страшнее, тем лучше.

— А тебе важен размер, да? – спросил Алеша и внимательно посмотрел на Лизу.

Лиза покраснела.

— Уж конечно. А этот, как его… твой лох! Как его зовут? Двойное такое имя… Петр и Павел… Фрол и Лавр… Борис и… Глеб! Глеб!.. Кошмарное имя, – продолжала Ленусь. – Кролики. Все лето протрахались.

Вконец уязвленная, Лиза аж подскочила.

До дома было недалеко. Толпы молодежи гуляли по улицам, из окон пятиэтажек раздавалась пьяная ругань, смех, какие-то живые, смешные, мелкие звуки. Все, как всегда, жило, мечтало, печалилось и радовалось.

Отец уже спал. На столе стояла тарелка с холодными макаронами и сосиской. Лиза надкусила сосиску и подумала:

«Как же легко делаются глупости… Самые страшные преступления».

Она бросила сосиску и пошла во вчерашний раздрай своей комнаты.

Завтра ехать.

Утром всю дорогу Григорьич учил, распекал, требовал и грозился.

Это до того опротивело Лизе, что она не стерпела:

— Останови машину! Ну, чего ты от меня хочешь? Все случилось как случилось, зачем об этом говорить, какой смысл? Высади меня, я пойду обратно, в Москву!

— Коза! – ревел Григорьич. – Вылупила зенки – и на частокол! Демоническая женщина! Мечта поэта! Как можно было… Да он теперь опозорит тебя!

— Пусть, – сказала Лиза уже спокойнее. – Мы просто с ним ходили, дружили, с чего вы взяли еще что-то… Не собираюсь я обосновываться в вашем колхозе «Червоно дышло».

— Ну хорошо тогда, если просто дружили, тогда я спокоен. Тогда и мамочка наша не помрет от расстройства, инсульта какого-нибудь? А?

— Да хватит! Я сейчас об учебе думаю.

— Ты там себе заведешь кого-нибудь, я знаю, и опять, опять начнутся любовь, морковь, кровь… – снова разгорячился Григорьич. – Не смей там!

— Зачем ты тогда меня везешь назад? – спросила Лиза в упор.

Григорьич примолк.

— Надо.

— Да зачем?!

— Ну, я боюсь оставлять тебя одну в Москве… пока Ленусь не переедет к нам.

Лиза замолчала. Перевела взгляд на бегущие за окном машины, начинающие желтеть деревья. На самопальные кресты погибших на дороге, внезапно бросившиеся в глаза.

— Когда они переедут? – промолчав около получаса, спросила она.

— Они купили квартиру, делают ремонт. Пока мы с матерью поконсервируемся тут, на природе. А они поживут у нас, приглядят за тобой. Да чтоб ты ничего не наколбасила!

Лиза опять замолчала. Деревья кончились. Начались поля. Пышные поля, желтые, спелые. По ним двигались вдалеке, испуская пылевые облачка, меленькие насекомые комбайны.

— Ясно, а как долго они будут у нас?

— Не знаю… может быть, долго. Но нам-то что! Живи и учись, они будут за тобой смотреть… Ну и… мы будем звонить.

— Понятно! Значит, никакой личной жизни у меня не будет. Прикольно…

— Розы откуда дома? – закипел Григорьич.

— Это не мои. Это Ленуси.

— Да, наверное, мои…

— Я что… несвободна? Дом – тюрьма?

— Тюрьма, ты слишком резво за гуж взялась, детка… – отрезал Григорьич, и дальше они ехали молча.

Первым, кого они увидели, только въехав на улицу, был Глеб.

Он ехал откуда-то со стороны леса – с Борькой Гапалом, на велосипедах. Причем Глеб ехал на Лизином. Видимо, взял его у Нины Васильевны. Ветер ставил дыбком Борькину паклю на голове, кудрявую и бело-серую, как залежалая вата.