Книга Время ласточек, страница 80 – Екатерина Блынская

Всклокоченный Григорьич выпрыгнул на крыльцо:

— Шо такое? Кто горит?

— Я те погорю! К черту на сковороду тебя, короста! – раздалось с улицы.

Григорьич, разъярившись, вышел нечесаный и в одних портках.

Перед ним стоял сильно помятый дед Купочка в заломанной древней кепке, в пинжаке на голое тело и мешковатых штанах, заправленных в живописные носки. На ногах его рассветным солнцем поблескивали огромные галоши.

— Ну що, основался тут, щоб хозяйских утей воровать? Що, голодный, дать тебе на харчи? – ненавистно проговорил беззубый Купочка, сжав узловатые пальцы в кулаки, которые в молодости, видно, были вполне себе в ходу.

— Глебка сказал, что это бесхозные утки! Дикие! – нашелся растерянный Григорьич.

— Дикия! Нет туточки на реке диких! Мои утка с утенятами! Противу меня же пасутся на раске*, а спать идут домой! Ушат ты дырявой! Лысому черту тыя на рога! Ка зна що делаешь!

Сообразив, что, хоть и прошло достаточно лет с казачьих времен, нравы местных крестьян не особо изменились, Григорьич козырнул и извинился:

— Дед, прости, был не прав. Не знал.

— Энтот полоз* тебе нагонит с три ведра! – сказал дед, утирая трясущиеся от гнева оттянутые годами губы.

— Горемыкин-то?

— Ен! Исчо тот полоз клятущщий!

Тяжко вздыхая, претерпевая щипки и шипение, Григорьич посадил утку с хозяйством в садок. Стыдясь как ребенок и налив деду на пропой души чекушку*, еще раз извинился и пошел досыпать.

Кто, вот кто донес деду, как они вчера у шпилька охотились? Вот кого за язык потянули? Или это позорище наблюдали все рыбаки на речке?

— Э-эх… дяревня… – вздохнул Григорьич еще раз и через миг уснул.

Нина Васильевна тихонько сидела у стола веранды и чистила грибы, боясь ухохотаться и разбудить Лизу.

Глеб спал на сеновале целое лето. Там его никто не трогал. Приходящий теплым Адоль, всегда с ревом гоняющий домашних, не особенно любил по пьяни связываться с Глебом. Тот мог его запросто заломать и огреть чем-нибудь, их силы были равны. Когда же Глеб был в поле или на работе, Адоль мог разойтись и побить всех разом. Правда, он потом шкирился* по хатам, пока гнев Глеба достать его и поколотить не стихал. Словом, Горемыкиным и пану Белопольскому всегда было чем заняться на досуге. Поэтому огород – кроме чахлой редиски, сухоперого лука да рыхлых, изожранных личинками ушей капусты, изнывающих без полива, – «паны Белопольские» не садили и хозяйства не держали. Да и кому держать? Глеб вечно в наймах, Маринка нянькой при Яське, а больная мать лазает на коленках в буряках, полет колхозное добро за мешок сахара. Потом они его перегонят на самогон и продадут… А как Адоль родословную вспомнит – сразу пиши пропало. Он же чуть не княжеского роду, куда там ему работать!

Такой жизни, параллельной Лизиной – чистой и сытой, изнеженной и блаженно-беззаботной, – Глеб не хотел своей коханке.

Ему казалось, что вокруг только и говорят, что о нем и Лизе. Что, когда он выходит пасти, отщелкивая бичом дом за домом, принимая коров и телок в стадо, шушукаются все хозяйки. Сердце его клокотало от негодования, но вместе с тем и тянущая тоска время от времени смешивалась с глубоким и тревожным биением.

Он любил, когда дождило. Под капюшоном брезентового плаща можно спрятать лицо и подумать о своем.