Книга Анчутка, страница 56 – Алексей Малых

— Макошь, слышишь меня? Они от ребёночка отделаться умыслили? — причитает Милка, верёвку к коньку крепит, петлю крутит.

— Спустить вниз, девонька, — Зима рукой к себе манит.

— Кто эту ведунью на двор пустил?! — кричит ключница, метлу схватила да у Зимы под ногами метёт, словно ту смести как сор хочет. Двумя руками древко перехватила и в травницу пушистым помелом торкает.

— Сгинь, — грубо буркнула Зима, да зыркнула только, что ключница от испуга отступила, да на земь повалилась.

— Смерть моя пусть на вашей совести будет. Макошь, Лада, покарайте их! — Милка проклятья рассыпает да как скрутится, за живот схватившись, а по ноге кровавая струйка вниз к тонкой щиколотке сбежала.

— Слезай, голубка. Я поправлю твоё горе, пока время есть! — не отстаёт от Милки травница. — Слезай, пока не поздно.

— Брешишь! — Милка замерла на долю времени, да вновь за своё принялась — петлю на шее затягивает.

— Окаянная, не делай этого — на том свете мучиться будешь. И дитя не рождённое на вечную погибель обрекаешь, горемычная! — воскликнула руку к ней тянет, словно петлю с шеи сама сорвать хочет.

— Нет в этом мире справедливости! Все вы заодно! А коли и вправду помочь мне хочешь, так всё едино — Неждана придумает, как со свету меня изжить. Макошь, — взмолилась, на краюшке встала, вниз опасливо смотрит, трясётся вся от страха, руками живот держит, словно оберегает. — Зачем мне судьбу такую сплела, чем же не мила я тебе, чем плод мой тебе так не угоден?! — с этими словами рухнула вниз, руки расправила, словно взлететь хочет.

Никто не посмел к той подойти. Милка извивается, на петле дёргается, горлом хрипит, а хозяйка любуется — ладонь перстнями усыпанную вскинула, чтоб не мешали. Зима к той лишь заковыляла. За ноги схватила. Всё уже — не колышется.

Травница мимо девок прошла, в глаза всем заглядывает, а кто видит лик её, от ужаса вздрагивает. Недолго блукатила Зима. Возле Кура по правому берегу на лужайку вышла. Река широкая, полноводная. Тихо вокруг все Полуденницу боятся — на луга да поля не ходят. Только одна какая-то баламошка на реке плещется. Взглядами встретились да каждый своим делом занялся — Зима травки собирает, а Сорока рубаху свою стирает.

— Вот принесла же тебя нелёгкая, — забубнила под нос Сорока, с усердием грязь с рубахи оттирает. — Следить за мной пришла, чтоб не убежала?! Да, что мне эта баба сделает? — дальше размышляет. — Я вон из детинца вышла преспокойно, через слободы прошла — пальцем никто не тронул, — перекосившимся лицом с омерзением притянулась к рубахе. Та уже конечно была намного чище, чем тогда когда из детинца уходила — и не удивительно, что её никто не остановил.

Неподалёку хрустнувшая ветка заставила Сороку непроизвольно вздрогнуть. Замерла недоверчиво, ухом повела — верно приблизилась травница к ней. Девица насторожилась, не оглядывается. Чего ей от неё надобно? На пук душицы посмотрела, которым от рубахи помётные пятна оттирала — да верно травки собирает — тут душицы полно.

Шаги мягкие приблизились. Совсем рядом, а дыхание тяжёлое, смрадное, будто кто несколько дней бражничал не просыхая. Скользнула тень по рябистой глади реки. Не баба — то мужик стоит брыдлый. Потянулся к Сороке. Только та изловчилась и, как была в тонкой сорочице, так в сторону метнулась, рубаху из воды за собой подхватив. Мужик с другого края за рубаху словить хотел, да промахнувшись на колени в воду плюхнулся. Поднялся, опять на неё идёт, руки словно клешни в стороны расставил, похотливым взглядом по стану скользит — сорочица короткая к телу прилипла — девка что голая. А Сорока тем временем одним движением рубаху закрутила, словно отжать хотела, мужика по одутловатой роже со всего маха этим сучёным валиком и огрела, да бежать.