Книга Анчутка, страница 52 – Алексей Малых

Сорока следом неуверенно пошла. Руку протянула, словно ускользающую тень прошлого словить желала.

— Что, о пощаде просить будешь? — бросила через плечо Сороке боярская дочь, заметив её движение.

— Гусеница мохнатая, — в ответ прозвучала лёгкая усмешка.

— Где? — завопила Любава.

— Да вот же, — чернавка торкала пальцем на ту.

— Где?

Любава принялась прыгать с ноги на ногу, вся изворачиваться и верещать. Потом оступилась и замахала руками словно птица крыльями, протяжно взвизгнула. Падала Любава прямиком на Храбра, только в его руки ей было не судьба попасть — он сделав шаг в сторону, с невозмутимым лицом проследовал за её падением взглядом отрешённым. Та, достигнув земли, крякнула.

— Ты, — склонилась над ней Сорока и уставилась в её округлившиеся от неподдельного ужаса глаза, торкнув пальцем в грудь. — Ты и есть — гусеница мохнатая.

Глаза Любавы стали ещё шире, чем были прежде, белоснежное лицо, всё перепачканное не весть чем, налилось сначало недоумением, потом подёрнулось гневом, а потом проблеснул и трепетный страх.

— Вот тебе, — выставила вперёд два сложенных кулачка дулями, тыкая ими в Сороку, прыснувшую от смеха. — Не запугаешь, анчутка триклятая!

Сенные девки через силу сдерживались, чтоб не скривиться от отталкивающей вони исходящей от их хозяйки и тем самым выказать неуважение к ней. Они даже не морщились, всем своим видом пытаясь делаться невозмутимыми. Пока те старательно натирали кожу боярской дочери щёлоком, а волосы обильно промывали различными отварами, Любава безучастно уставившись в одну точку, припоминала свою встречу с анчуткой. Зачем пришла и чего хочет от неё? Решила помучить напоследок, узнав, что венчание скоро? Анчутки эти хитрыми бывают — личиной, кого в живых нет давно, обрящутся да давай стращать, тем и питаются. Отстанут лишь когда в сласть страхованиями жажду свою утолят или с собой кого из живых не прихватят. Дули отлично их успокаивают. Вот так заплетённые в кулачок пальцы выставишь — в миг вся нежить силушку свою и теряет.

Любава была выдернута из своих раздумий негромким звуком сдерживаемой рвоты — одна из девок всё-таки не стерпела и, сглотнув подкатившую тошноту, виновато опустила глаза, заметив на себе едкий взгляд хозяйки.

— Милка, ты чего? — беспокойным шёпотом её одёрнула подружка. Та, омыв лицо водицей вновь, принялась за свою работу. Только Любава теперь не сводила своего пристального взора с неё, буравя ту, казалось, насквозь.

Вскоре бледная кожа Любавы была вновь чиста — порозовевшая и распаренная, она приятно пахла, а волосы, выполощенные несколько раз и высушенные посконницами, были заплетены в тугую косу. Когда в предбаннике девки суетливо крутились вокруг своей молодой хозяйки, обряжая её в чистые рубахи, Любава повела носом принюхиваясь и брезгливо сморщила свой маленький нос.

— От кого это смердит?! — возле Милки задержалась. — Мерзость. Словно в скорняжной слободе была, — тихонько процедила не сводя с той своих ледяных глаз. — Как посмела?! Начинайте всё заново — эта дрянь меня своими руками трогала.

Милка взор растерянный потупила, в сторону отошла. Девки исподлобья переглянулись, но послушно принялись ту вновь раздевать, затапливать каменку, таскать колодезную воду.

— Чистая ведь, — забурчала Милка, занося в баню полную бадейку. — Только воду изводить.