Книга Анчутка, страница 230 – Алексей Малых

Мирослав был готов погибнуть, но не сдаться — раз Бог их так рассудил. Он не желал смириться перед этим поворотом судьбы. Погибнуть, но с честью! Громко ухнув уже был готов на клинок изворов упасть, да только приспешники военеговы удалее оказались— ударом по затылку, Мирослав был оглушён.

* * *

Незадолго до этого.

Ветки хлестали по лицу, драл кожу подмаренник. Опутывая голые ноги Сороки, он будто кричал ей: стой, воротись назад, словно вторил воплю её сердца. Мысли бились. Сердечное трепыхание в груди было созвучного перестуку копыт ханского табуна на перегоне.

Сорока всё отлично понимала, что никто из них не виноват, но порыв душевный убежать, скрыться, как она всегда то делала с самого своего второго рождения, вдруг понёс её куда-то прочь. Да где уж от себя-то скрыться? Любит она Мирослава, всем своим нутром к нему стремиться, и сейчас тоже к нему её тянет. Обнять его, успокоить в столь тяжёлую для него годину. Со всех сторон его обступили: и свои, и чужие. Она пережила подобное — не понаслышке знает каково это быть покинутым всеми. Если бы не Креслав с Храбром, то погибла бы верно — вот враги вроде они ей, а вроде и нет. Всё перепуталось. Самой утишиться бы в объятиях Мирослава. Где же он? А потом разом вкопалась на месте.

— Половцы ведь там, — шепнула сама себе.

Оглянулась, прислушалась. Не слышно тех — заплутала видно. Конь фыркает неподалёку — он-то за ней следом припустил. Даже разобиделся, что без него побегать решила. Ещё не видя Лютого, Сорока к нему бросилась. Лишь немного в обнимку с тем постояла. Тот целуется — мордой в бок пинает. Говорить тому не нужно, что делать — Лютик свою хозяйку по движению тела слышит — пустился вскачь.

Куда только? Всё дубы вокруг, да густой подлесок. Идут неспешно. Сорока всё лес слушает. Пустила осторожничая в сторону, где треск раздался. Да поторопилась туда опрометью, расслышав в зарослях крушины, всю сплошь усыпанной чёрной зернью, брань знакомую.

То Извор коня своего из полона древесного спасал — Буян его то ли от упрямства, то ли от устали в кусты забился, идти отказывается. Сорока с заряжающего слетела, витязю подсабливая.

Извор девице в ответ рад непомерно. Остолбенем замер, на ту сверху вниз смотрит. А та трещит без умолку, словно птаха, её соименница. Говорит-то понятно, а Извору не слышно вовсе. Спохватился, на рубахе разодранной кровь увидев. За руки ту хватает.

— Тронул тебя кто? — крайне взволнованно выспрашивает, в глаза той вглядывается.

Сорока свои слова все разом проглотила. Не понимает о чём тот.

— Это не моя кровь, — замялась, не зная, как того степняка звать теперь. Встрепенулась. А что сменилось-то? Он как был для неё Храбром, так и остался. — Это Храбра кровь. Сам ведь его ранил.

Извор от той отпрянул. Не знает как и оправдаться, упрёк разглядев. А та дальше затренькала — всё сразу сказать хочет, того зовёт куда-то, руками машет.

— Мира спасать надо. Там половцы… а он там… Слышишь? Они порубят его, я знаю их. А он живым тем в руки не дастся… — и дальше галдит.

Извор фибулу с плеча крутого отстегнул, корзно гулко встряхнул, на плечи Сороки накинул — тепло той стало. Извор ближе подступил, кутая её в свою накидку. Возле шеи поправил. Руками хотел за плечи ту взять, к себе норовя притянуть, желая всю разом собой обогреть — продрогла, колотуном вся ходит. Глаз булатных с той на сводит. Сказать ей что хочет, а язык онемел. Руки свои от той убрал, не коснувшись даже.