Книга Анчутка, страница 203 – Алексей Малых

— Я думал, что ты мой друг, я делился с тобой тем, что не сказывал даже Извору.

— Я… — обвалился на земь, преклонив колени, не имея никакого оправдания. — Я ничего и не открыл из того, когда меня Военег допрашивал! Я не сказал им, что Сорока дочь Позвизда!

— Замолкни, — прошипел Мирослав, подлетев к тому и зажав его рот своей ладонью. Его глаза, что булатные мечи, были готовы искромсать того на куски. — Ты знал, что моего отца должны были уморить зельем и смеялся мне в лицо?!

— Мне об этом ничего не ведомо было, — торопливо оправдывался, испуганно бегая зрачками и даже забыв о своей боли. — Верно они и мне не все свои умыслы сказывали. Ей-богу, я не знал, — искренне божился.

Мирослав крепился, чтоб не придушить того на месте, хотя желание сцепить свои пальцы на его шее ещё крепче было нестерпимо жгучим.

— Военег теперь против Сороки что-то умышляет, — сипел конюший, сквозь сдавленное горло. — Я ничего не сказал, но он верно что-то подозревает. Он верно и от неё избавиться под шумок хочет…

Полянин наконец смог разжать свои пальцы оставив Федора, десятского Святослава Ярославовича, недоумевать в одиночестве.

— Я ничего не знал о мышьем зелье, — его окрик догнал Мирослава, когда тот устремился прочь. — Я ничего не знал о их истинных намерениях, — уже шептал, погрязнув в сожалениях.

Промчавшись мимо запалённых костров, поколебав воздушной волной их жадные языки с ненасытностью лижущие подкидываемые им дрова, Мирослав направился к Военегу. А тот верно уже его давно поджидал — полы его знатной палатки отодвинуты, охрана Мирослава взглядом хмурым встречает.

— Любезнейший братыч, — воевода растянул свои усы в широкой улыбке и не менее широко расставил руки, желая встретить того сердечным целованием. Мир не открываясь до поры ответил тем же. — Слышал, твоему отцу уже стало лучше. Рад очень! Мне бы не хотелось венчание переносить…

Мирослав вспыхнул, да тут же и потух, когда сердечное объятье в крепкий хват переменилось — руки Военега стиснулись крепко, что колодками сковало, вздохнуть тяжко.

— Даже не думай бежать, будущий зятёк, — проговорил шипящим голосом. — Изловлю ведь, — зареготал и резко объятия ослабил, словно это было доброе увещевание.

После такого приветствия Мирослав всё, что хотел сказать до этого, отбросил — не время с дядькой отношения выяснять — раз дело до угроз дошло, Сороку схоронить надобно подальше, а потом отношения выяснять — ведь однозначно, не утаилось от Военега и то, что Мирослав знал о крамоле и бунте. А раз их с отцом не тронул, значит от венчания с Любавой, разобидевшись на брата за подлость сию, он не отказался. Зачем только? После последних событий Олегу Любомировичу опалы княжеской не избежать — не умерши от зелья, на плахе голову сложит. А Всеволод точно своего любимца наместником в Курске назначит.

— Тебе теперь покровительство нужно, а я в этом подсоблю, — Военег читая в глазах племянника недоумение, ответ дал не задумываясь. — Ты ведь мне как сын родной, а я твой стрыя (брат отца). Обиду свою я стерплю, но не дам тебе погибнуть. Любава уже тебе и рубаху венчальную вышила нитями золотыми, и пояс самоцветами украсила, — голос елейный, а взор каменный — сотрёт как жерновами.

Мирослав дав утвердительный ответ в дальнейшем послушание дядьке своему, и то лишь для усыпления его бдительности, отпросился к отцу, а сам возле костра присел, искры в небо с тоской провожая. Думы тяжкие пытался все одним разом передумать, что складка меж бровями глубоко запала. В чернильном небе ответы искал, а находил лишь сизые клубы дыма поднимающиеся ввысь и теряющиеся в её беспредельности. Прислушался. Тихо. Со стороны отцовской палатки стонов не слышно, нет суеты — спит наместник, всё ладно. Только временами был слышен шелест ночниц над головой, да густые тени витязей бродили по округе. Тенями грозными стояла охрана подле входа в палатку.