Книга Анчутка, страница 189 – Алексей Малых

— Ты ненавидишь меня? — процедил Военег, брызжа пеной с губ, когда их мечи скрестились кромками, выбивая искры и оставляя зазубрины на булате. — Ненавидь меня! Ненавидь всех! Тогда ты будешь сильным!

— Я не хочу быть, как ты!

— Тогда тебя снесут, прижмут, покорят!

— Нет!!! — отбросил отца от себя.

Они стояли друг напротив друга: два воина, два полянина, два родных по крови человека, и каждый ненавидел другого: один — за слабость, другой— за жестокость.

— Я не буду, как ты, — продрожал голосом Извор, но эта дрожь была наполнена негодованием и презрением. — Одинокий и держащий всех в страхе.

— Тогда мне придётся помочь тебе стать подобным мне — я убью всех кто близок тебе, того, кого ты любишь…

— Не смей… — Извор с рёвом набросился на отца, вскинув над своей головой меч, — трогать… — обрушил меч на отца, — их! — ещё один удар, который Военег не смог выдержать и повалился на лопатки. Лишь его собственный меч не давал острой кромке Извора покончить с ним.

— Сильный не может любить, — крепясь, хрипел Военег.

— Я хочу любить! — подминая под себя отца, Извор нависал над ним.

Мечи остроконечными щипцами прижались к шее Военега, если бы тот расслабил руки, то однозначно последнее что он бы увидел, это ненависть в глазах своего сына, его гневную личину с перекошенным ртом, брызжащую лютостью и злобой из вопящего рта, исходящих из сердца, преисполненного болью.

— Любовь — это слабость! — закрывая глаза, прохрипел Военег, не имея сил больше бороться, чувствуя острый жар булата на своей коже.

Он был крайне растерян, но вовсе не удивлён, когда уже готовясь умереть от рук своего сына, того кого учил держать меч, катал на спине по мальству, а потом и учил верховой езде на своём заряжающем, тот резко отпрянул. Военегу было тяжело дышать. Он просто лежал. Потёр обожжённое кромкой горло и, вознеся над собой ладонь, в отблесках полыхающий огней, полюбовался с какое-то время своей рудистостью. В ночи она была чёрной. " Наверное, как и моя душа,"- подумалось Военегу.

Отерев кровавой рукой своё лицо и бороду, и не найдя на её конце косицу, воевода ухмыльнулся, даже радуясь, что всё ещё жив, и испытывая горькое сожаление, что воспитал такого слабака.

Слизывая свою же кровь с пальцев, наслаждаясь её солоноватостью и ночным хладным воздухом, Военег подошёл к сыну, который стоял на коленях. Извор молчал, руки тряслись и весь он был будто в лихорадке. Военег тоже молчал. Проходя мимо сына и тронув его плечо, несильно сжал.

— Я впредь буду тебе послушлив, отец.

— Хорошо, сын, — Военег слегка похлопал Извора по плечу.

— Я сделаю всё о чём ты попросишь… — Извора затрясло сильнее и, обессилев, он сел на пятки.

— Добро, — Военег, сидя на корточках сбоку от Извора, вглядывался в этого воина, проявившему почтение к отцу, не желая преступить заповедь, не желая стать отцеубийцей, но тем самым вместо благодарности в душе своей жертвы, посчитавшей эту добродетель тщедушностью, породил презрение.

— Оставь ей жизнь, прошу тебя, — задрожал, а гримаса ненависти переменилась на болезненную мольбу.

— Ты должен будешь подавить бунт, который был намечен после свадьбы…

— Обещай, что не тронешь её, — почти скулил Извор.

— И, если нужно, — Военег продолжал, словно не слыша его мольбу, — ты убьёшь Мирослава, — сжал пальцы ещё сильнее, когда увидел слёзы в глазах своего дитя, слёзы, которые он ненавидел, слёзы делающие мужа похожим на смерда в поле, вечно ноющего о своих несчастьях.