Книга Там, где поют соловьи, страница 120 – Елена Чумакова

— Слышь, рыжая, жить-то буду? Что скажешь?

Говор с легким пришепётыванием, голос – такие знакомые… Стелла вгляделась в лицо раненого.

— Лежи спокойно, Маза. Жить будешь. Лет до ста тебе хватит?

Раненый попытался приподняться, но со стоном откинулся назад.

— Откуда знаешь меня, сестренка?

— Лежи, не дергайся!.. Детский дом помнишь? Я, конечно, изменилась, но, думаю, узнать можно. Ведь я тебя узнала.

— Рыжая… Рыжая Фря? Неужто?

— Она самая. Вот и свиделись.

— Ишь ты, живая… А ты, значит, на медсестру выучилась? Курсы, что ль, закончила?

— Вроде того, – усмехнулась Стелла. – Меня, между прочим, Стеллой зовут. А тебя-то как родители нарекли? Не Мазой же…

— Георгий я, Сергеевич по батюшке.

— Стелла Леовна. Вот и познакомились. Ну все, лежи, выздоравливай. Подштопают тебя – и в тыл, на лечение.

— Сестренка, слышь, просьба у меня, – Георгий удержал ее за руку, – узнай, как там наш лейтенант? Я его из подбитого танка вытащил, контуженого. Тут нас обоих и накрыло. Жалко, молоденький парнишка, незлой…

— Да ты герой! Хорошо, попытаюсь. Как фамилия лейтенанта?

— Крутихин… Лейтенант Крутихин. Поищи, а?

Стелла насторожилась:

— А имя? Зовут как?

— Да кто его знает? Лейтенант, да лейтенант… мы по именам-то не больно… Нерусское, вроде…

Стелла бегала от палатки к палатке, расспрашивая медсестер, раненых. Полог операционной откинулся, с порога раздался зычный голос хирурга:

— Следующего давайте… Потом лейтенанта готовьте.

— Крутихин? Да вон он, – медсестра указала на носилки, лежащие прямо на земле вдоль брезентовой стенки, – там, где тяжелые. Он следующий на ампутацию.

Лицо раненого горело лихорадочным румянцем. Взгляд затуманен от боли. А узкие, блестящие, как маслины, глаза такие знакомые! Салават…

— Няня… Ты мне снишься?

— Нет, милый, не снюсь. Давай посмотрим, куда тебя угораздило.

Она размотала перепачканный бинт. Осколочное ранение, похоже, задета кость. Осколок прошел навылет, но нога опухла, покрылась красными пятнами, кончики пальцев потемнели. Выше раны был заметен след от жгута. Стелла ощутила характерный запах. Гангрена… «Черт, – подумала она, – вовремя жгут не сняли…». А вслух сказала:

— Все будет хорошо!

Подошли два санитара.

— Лейтенант Крутихин? Забираем.

— Стойте! Не надо его в операционную. Оставьте под мою ответственность.

Стелла побежала к военврачу, просить об отсрочке операции.

— Ногу можно спасти! Дайте мне неделю сроку, – убеждала она хирурга. Тот, выслушав ее, с сомнением покачал головой:

— Помрет парнишка. Не видел я, чтобы гангрена сама проходила. Знакомый, что ли?

— Родственник.

— Ну ладно. Даю два дня, не больше. И учти, если не получится, придется ампутировать уже выше колена. Посмотрим, что за чудо-лекарство вы там изобрели.

Стелла помчалась за сумкой. Двое суток она дежурила возле Салавата, делала перевязки каждые два часа, заливала шприцом валиацид в рану.

Через два дня военврач с удивлением разглядывал ногу Салавата. Гангрена явно отступала.

— Ну, лейтенант, повезло тебе с родственницей. Ладно, продолжайте лечение. Если так пойдет, то на днях отправим в тыловой госпиталь. Будешь бегать на своих двоих. С такой помощницей, глядишь, и у меня работы поубавится.

Февраль 1944 года. Уфа

Февральская оттепель пришла как надежда, как обещание скорой весны. Первый солнечный денек после затяжной череды пасмурных, морозных дней и ночей, после метелей и хмурого неба. Трамвай весело тренькал, подъезжая к остановкам. Эти мирные звуки из прежней, довоенной жизни после трех месяцев в прифронтовой зоне радовали, как подарок. Стелла смотрела из окна вагона на городские улицы, дома, не знавшие бомбежек, окна, не перечеркнутые белыми бумажными крестами, спокойные лица прохожих. Казалось, что война, всепроникающий холод остались где-то далеко, а здесь, в Уфе, – мир, тепло. Здесь ждут ее дети, родные, любимая работа и, возможно, письма от мужа. Война откатывается все дальше на запад. Прорвана блокада Ленинграда, любимый город выстоял, выжил, неоскверненный оккупацией. А значит, скоро они все вернутся домой. Снова пройдут вместе с мужем, взяв за руки детей, по Невскому, по Дворцовой, по Летнему саду. И купят мороженое, и будет все, как прежде, словно не было этой проклятой войны. Стелла запрещала себе даже думать о возможной гибели кого-то из них. Нет-нет-нет!