Книга Обмануть судьбу, страница 47 – Элеонора Гильм

— А как приезжает с лесу муж мой… Сам понимаешь, надо ему мужское свое дело с бабой, со мной, значит, сделать… А он не может! Стал он беситься через бессилие свое. Сын ему нужен, наследник. Не мужик он, если сына нет! Так вы все считаете, не возражай, – со злостью кричала Мария, а Федор вовсе не собирался ей перечить.

— То обзывается, то кулаком приложится, то розгой хлещет спину, чтобы не видел никто. И все со злостью, с ненавистью… Ладно бы, я одна получала, а то и девчонок наших повадился он бить, особливо старшую, Настю. Девке уж двенадцатый пошел. Он ее на лавку положит, сарафан задерет да хлещет по заднице. Орет, что вся в мать, такая же дурная. А дальше слова такие, какие я тебе и не повторю, – на глаза Маши навернулись слезы. Парень подвинулся к ней, голову положил к себе на колени и гладить стал по волосам.

— Изверг он, Машенька. Поплачь. Сестренка всегда плачет, если болит.

— Тут слезами не поможешь, – слизывая соленую влагу, шептала баба. – Спрашиваешь, зачем ты мне. Ничего хорошего не видела я, Феденька. Я сразу приметила, что на лицо ты пригожий да ласковый. Я уж и не вспомню, что я тебе глаголила, так, чепуху какую-то, но ты на меня так смотрел душевно да слушал внимательно, что на сердце легче сделалось. А потом, что и говорить… Чем чаще приходил ты, тем больше душа у меня болела, а мож, и не душа… Одно знаю я, Федя, люб ты мне, мочи нет… Сейчас муж бы мой пришел да сказал: иль со мной уходи, или помирай, смертушку бы я выбрала.

— Маша, Маша, я так говорить не могу… двух слов не состыкую… Но была б ты не мужняя жена, была бы со мной, жили бы одним домом… Да горя не знали…

К месяцу-жовтеню листва попадала с деревьев, ночи становились длиннее и холоднее. Вскоре приехал Матвей и задержался надолго. На промысле он ногу проткнул насквозь суком. Рана не затягивалась, мокла, Матвей зверствовал.

Когда выпал уже снег, Фуфлыге стало лучше, и он отправился за отборным соболем к северу от Соли Каменной, а Мария узнала, что у Феди был сильный приступ, долго трясла его лихоманка-болезнь. Лишь через неделю Федор, бледный, ослабевший, появился на пороге Машиной избы. Во все стороны полетела одежка, приникли друг к другу, как странники к ковшу с живительной влагой. Потом баба водила рукой по тонкому лицу Феди, точеному носу, шелковистым усам и небольшой бородке, целовала изогнутые брови и ревела в голос.

— Что? Что такое?

— Сердце плохое чует, Феденька, беда нас ждет. Недолго нам с тобой миловаться, – опять целовала его Мария, прижимала к себе белыми полными руками и отпустить не могла. Старшая из девчонок, Настасья, заскочила в избу за варежками, забытыми младшей. Ойкнула, увидев мать обнимающейся с соседом.

— Ладно, иди, Федя. Прощевай! – Понурившись, Федя направился домой, не получив на прощание привычного поцелуя.

— Настенька, айды сюда, – позвала Мария. – Что, про мать плохо подумала?

— Нет, – испуганно пискнула девчонка.

— Ты смотри, отцу не вздумай говорить. Так он бьет нас напропалую, узнает, зашибет до смерти.

— Не скажу, матушка, – прижалась Настасья к Марии.

Федор в извечном мужском желании порадовать зазнобу то кувшины приносил, то ленты и бусы, стащив у Аксиньи с Ульянкой.

Но сколь бы он ни утешал Марию, все смурнее и смурнее женщина становилась с каждой встречей. Федор не мог понять, с чего Мария слезами заливается, внезапными и горючими.