Книга Обмануть судьбу, страница 138 – Элеонора Гильм

Идет! Наконец-то!

Григорий приподнял голову, все тело болело.

— Вот ты где! А я тебя искал все эти дни.

* * *

Семен увидал, как на дальнем зимовье вьется дымок из печки. Слово было сказано старосте, и Григория схватили накануне дня Усекновения главы Иоанна Предтечи^[63]. А он и не сопротивлялся, когда его волокли в Еловую. Только все смотрел в сторону избы Зайца: выйдет – не выйдет Ульяна проводить его в долгую дорогу. Она выбежала, но было уже поздно – Григорий со связанными руками-ногами, как особо опасный тать, трясся по ухабам на пути к городу.

Кузнец оказался в тюрьме Соли Камской, печально известной суровостью обхождения, сыростью, в которой даже самые здоровые за год содержания загибались. К преступнику не пускали никого.

— Злодей, строго-настрого запрещено, – отвечали стражи Аксинье. Узелок с яйцами, хлебом, пирогами и курицей забирали, а передавали ли мужу – неизвестно.

Решила она для себя, что простит мужа за измену. Виновна, грешна, чего-то недодавала страстному Григорию. Будет вымаливать у него прощения за блуд, в ноги будет кидаться, виниться за грех свой великий. Венчаны они перед Богом, должны быть вместе и в горе, и в радости. Теперь настало время горестей.

* * *

— Она будет жить с нами. Что ей в избе одной делать, Василий, – муж не смотрел на Анну и, казалось, даже не слышал сказанные слова. Его руки плели верёвку, медленно, совсем не так ловко, как раньше. – Муж, ответь мне.

— Что ответить, мать?

— Тебе ее не жалко?

— Моя жалость умерла той ночью, когда мы искали ее, сбежавшую из-под замка.

— Она будет жить с нами.

— Запрещать не буду. Пусть живет – Он вышел во двор с конопляной веревкой в руках.

Анна не узнавала Василия. Он, баловавший когда-то младшую дочь, не сказал ей ни слова утешения. Никогда не приходил в избу кузнеца, где тихая Аксинья коротала свои нескончаемые дни и ночи. Будто ее не существовало, как не было и скандала, который обсуждали на каждой завалинке.

— Феденька, ты сестре помоги. Вещи соберите все, и сюда.

— Хорошо, матушка.

Федор побежал на другой конец деревни к Аксинье, а София недовольно посмотрела на свекровь.

— Сама бы она не справилась? На дурные дела она горазда.

— Софьюшка, не надо так.

Невестка замолкла, но долго еще хмурила светлые тонкие брови и накричала безо всякой причины на крутившегося под ногами сына.

* * *

— Все собрано уж. Посидим, брат, на дорожку.

Аксинья села на тюк с барахлом и оглядела избу. Бесславно закончилось ее замужество. Молодая, и двадцати пяти лет нет. А ни ребеночка, ни мужа. Только дурная слава и сарафаны с бусами.

— Кис-кис.

— Кота зовёшь?

— Потерялся Уголек мой. Пошли.

Она прикрыла волосы темным платком, сгорбила спину. Идти через всю деревню – для нее это было худшим испытанием.

— Вон, смотри. Ёнда идет!

— Смотри, ноги еле переставляет. Столько на раскорячку провела.

— Ходит, и не стыдится, еще голову задирает, – это Авдотья, старая мать Агаши.

— Я б таких топила, – это Зоя.

— Аксинья, поздоровайся хоть. Иль мы рылом не вышли. Со Строгановым повелась, возгордилась, – зубоскалила Марфа. – Мужа в Сибирь, а сама в хоромах сладких будешь жить с богатым купцом.

— Ты не слушай, Оксюша, – шептал Федор. Он подвинулся поближе к сестре, прижался своим крепким боком.

— Спасибо тебе.