Онлайн книга «Обмануть судьбу»
|
Дети оторопело смотрели на бабку. Аксинья судорожно поправляла подол. Куда деваться от стыда? Ульянка с независимым видом смотрела на бабку, чуть выпятив подбородок. Анфиса опустила глаза и закусила нижнюю губу, по лицу ее совершенно невозможно было понять: стыдно ей или нет. — Фиска, ну-ка домой! – Матрена гнала внучку, погоняя ее, как глупую телку, своей палкой. Видимо, пожаловалась бабка, довела Анну до белого каления. Остаток лета Аксинья, Анфиска и Ульянка провели на капустнике[8]. Рыжик долго хмурила почти незаметные брови. Парни перестали брать ее с собой. Презрительно кривили губы: «Девчонка». 3. Девичество Зима 1597 года была ранней. Уже к концу жовтеня[9] снег падал каждый день, заволакивая деревню белой пеленой. Скоро ударили морозы, и народ засел по избам. Женской половине семьи Вороновых было чем заняться: приданое Аксиньи, сложенное в больших сундуках, на взыскательный взгляд Анны, требовало пополнения. Целые вечера Анна с Аксиньей в бабьем куте[10] пряли нескончаемую пряжу, ткали холсты для рубашек, сарафанов, кофт и прочих нарядов, скатертей, простыней, коих должно было иметься великое множество в сундуках невесты, если не хотела она прослыть бесприданницей. Ульянино приданое было скудным – без матери, тетушек и других родственниц тяжко ей было собрать все, что надобно справной невесте. С помощью Анны Рыжик кропотливо занималась извечной женской работой, радовалась каждой подсказке в рукоделии: как стежок прошить, как нитку сделать ровной и гладкой. — Не бойся, Ульяна, и тебе нашьем нарядов. Ты как дочка нам, – утешала Анна Рыжика. — Ты матушка моя, ты душа моя. Лешка с деньгами приедет, как Бабиновку достроят. Лишь бы мне не осрамиться перед еловскими. Родители Лешки голытьба, стыдить не будут… люди-то поглядят, что скажут! Рыжик ластилась, гладила полную руку Анны. Аксинья наматывала пряжу на веретено. Шерсть колола пальцы, ускользала, виляла хвостом, а горло сдавливала непонятная обида. Долгие зимние вечера сплетались в месяцы, за напевными песнями и работа шла быстрее. Анна низким, чуть надтреснутым голосом заводила песню, Ульяна с Аксиньей подхватывали. Чистый колокольчик Ульянкиного голоса вырывался на свободу. Мать с дочерью замолкали, боясь исказить, затемнить узорочье песни. – Уж ты месяц, что за месяц? Ночью светишь, а днем – нет. Уж ты милый, что за милый? Вечер любишь, другой – нет. Уж ты месяц, белый месяц, Мне, сердечный, помоги. Ах ты милый, не постылый, Поцелуй да обними. — Ульяна, век бы тебя слушала, – утирала слезу Анна. — Как страдаешь, как выводишь голосом. Не рано ли тебе, подруженька, песни такие петь? Милый, сердечко, поцелуй… – хохотала Аксинья. — Да в самый раз. Лешку не забыла? – ерепенилась Ульяна, но послушно заводила совсем другие песни. – Зайка, серый, где бывал? Зайка серый, где гулял? – Был я, парень, в том лесочке, Гулял, парень, в том лесочке. Аксинья подхватывала песню-прибаутку, передразнивала зайчишку нарочито высоким, писклявым голосочком. – Зайка серый, не видал кого? Зайка серый, не встречал кого? – Видел, парень, я в лесу, Видел девицу-красу: Коса золотая, уста медовые, Брови-соболя, очи пламенные. Анна сдерживала улыбку, но смешинка гостевала в ее глазах, застревала в уголках темно-красных губ. |