Книга Волчья ягода, страница 86 – Элеонора Гильм

Природа-матушка заступилась за Аксинью, хвори пришли на помощь знахарке, что столько лет с ними боролась. Никашка, молодой мужик в самом соке, в самом цветении жизненных сил, не смог сотворить с ней прелюбодейство. Постыдный недуг, что овладел им много лет назад, сделал из него недомужа. Аксинья боялась его ярости, мести и безумия, а Никашка плакал от стыда и бессилия…

В Аксинье тогда боролись два чувства – отвращение и жалость. Не оттого ли Никашка творил худые дела, обижал скромную жену свою, что разъедала его плоть и душу тяжелая болезнь?

— Она убила Никашку, она! – Яков, обряженный в бабий кафтан, показывал пальцем на Аксинью, а отец Евод кивал ему в такт.

Она закричала во сне и пробудилась, мокрая от пота. Когда-нибудь кончатся тридцать три несчастья?

— Господь Бог преисполнен милости к нам, грешным. И высшей милостью его является ниспослание Сына, – голос отца Евода гулко разносился по еловскому храму.

И мал приют православных, и выстроен людьми несведущими, а звук в нем лился особенно, исполнен торжественности и размаха. Чудо, не иначе. Гости из окрестных деревень, которым посчастливилось побывать на утренях, вечернях, на особых литургиях, службу хвалили и приурочивали посещение друзей и родных к большим праздникам. Добрая слава пошла по Усольскому уезду о храме, об отце Еводе и скромном алтарнике Георгии Зайце.

Он чуть не испортил службу: одна из просфор выпала из дрожавших рук. Вино не желало наливаться. Свечи тухли, словно не хватало им воздуха. Отец Евод отпустил алтарника раньше взмахом руки, пожалел, добрый пастырь.

Георгий шел по пустынной Еловой и чувствовал, что зубастая птица над дверями храма смеялась ему в спину. Он, переполненный скверными мыслями, не спешил домой.

Чего ждать в родной избе? Растрепанная, измученная придирками мужа Таисия. И жалко ее, добрую и безотказную бабу, и стыдно за Тошку.

Антон, старший сын… сын Григория Ветра, кузнеца, если быть честным перед Богом и собой. Георгий взращивал в своем сердце любовь, относился к Тошке без придирок, справедливо, а тот не слушался, огрызался, пренебрегал поручениями родителя. Он будто испытывал терпение отца – не отца, доходил до края со своими наглыми выходками, доводил до гневных криков и оплеух, а потом смотрел злорадно, с затаенным торжеством.

Как ни прогонял Заяц мысли о чужой, навеянной ветром – Георгий усмехнулся невесело – породе своего первенца, они лезли, кривлялись, ухмылялись, шептали: накажи его, забери в ежовые рукавицы, отомсти изменнице Ульянке.

Гошка Зайчонок – незамутненная радость и услада отцовская, сынок от покойной Марфы, лучшей жены на всем белом свете. Ластится к отцу, слова худого не услышать, все на колени лезет, бороду щипает, кричит: «Батенька, когда вместе на поле поедем?»

Гаврюшка да Филька, баловники и проростки будущего, им Заяц прощал и нескончаемый плач, и теплые струи на выходной зипун, и выдернутые из бороды волосы. Первые внуки, что тут еще добавить.

Беспутная дочь, наказание отцовское, строптивая, дерзкая, самая родная. Рассказала Аксинья о беде Нюркиной, о пузе нагулянном. И занозой в заду Георгия сидела дума о том, как изловить и призвать к ответу ее соблазнителя. Дочь, словно великомученица перед римлянами-истязателями, крепко стояла и отцу не сознавалась. Но Георгий сам знал, кто обрюхатил его нежную дочь – не зря он прожил на свете без малого тридцать пять лет.