Книга Счастье со вкусом полыни, страница 103 – Элеонора Гильм

Когда взял в шую клинок и стал его вертеть, Аксинья вздохнула. Минуты тянулись, пламя свечей чуть трепыхалось, а Степан так ничего и не сказал. Обида клубилась на сердце. Незаконное дитя, и что с того? Может статься, в Аксиньиной утробе растет сын, его наследник? Или еще одна красавица дочка… А он молчит!

— Я пойду, – только и сказала Аксинья, а хотелось кричать во всю глотку.

— Иди, – боле ничего не услышала в этот вечер.

Корила себя за легкомыслие и поминала худыми словами Степана. В непростую минуту осталась одна.

— Зачем Антон, сын Георгия Зайца Федотова, был у тебя? – маленькие глаза уставились на нее, и Аксинья сглотнула.

— Помощи просил, совета…

— В сговоре была? Признавайся! – дьяк выговорил первое вязкое слово, точно киселя в канопку налил.

— Нет! – ответила она слишком резко, остереглась, продолжила мягче. – Нет такого… Он сын соседа моего, сызмальства знаю.

— Для чего приходил?

Аксинья вызвана была в губную избу спозаранку. Явилась сразу, в великом страхе. Изба располагалась в тихом проулке недалеко от торговой площади, всякий обходил ее стороной. Аксинья изведала уже, отчего: до обеда ждала, пока дьяк позовет, а теперь он две дюжины раз спрашивал одно и то же. Время текло медленно, исходило по́том меж грудей.

— Просил меня, чтобы вольную помогла получить! Вот для чего, – сказала наконец и тут же обмерла. Еще две дюжины раз задаст один и тот же вопрос.

— Так-так… – Дьяк, кажется, был доволен. – Бежать Тошка намеревался. – Он почесал длинную сивую бороду и продолжил: – Вольную… Каков хитрец! Врагов его знаешь? Сказывай, как на духу.

— Нрав у него был хороший, ровный. – Она кривила душой, сама не ведала зачем.

— От ровного нрава отца родного так не бьют… Хех. – Ехидный смех быстро перерос в кашель.

Холодно, темно в губной избе. Горит тонкая свечка, скрипят перья, пахнет пылью да плесенью. «Дать бы дьяку снадобье целебное, – думает Аксинья, – да не ровен час сочтет колдуньей». Зареклась она незнакомцев врачевать. Дьяк худ, высок и сгорблен – не оттого ли, что сидит над делами, пишет и судьбы решает?

— Что можешь сказать про Ефима Клещи, сына еловчанина по прозванию Козлиный Хвост?

— Овечий.

— Так, отвечай, – одобрительно кивнул дьяк.

— Что сказать? Смел, ямщицким делом занят. Жена его Анна, сын есть. – Аксинья растерялась, потом стала собирать по крупицам.

То, к чему вел разговор дьяк, повергло ее в такой дикий страх…

Расспрашивал он про Фимкино прошлое казацкое, про смерть Никашки, про незадачливого Тошку, сына Георгия Зайца. Расспрашивал долго, утомительно, вгрызаясь во все мелочи и соринки. Аксинья пыталась сделать все, чтобы живописать и Тошку, и Фимку добрыми подданными. Да только знала: слова ее не стоят и полушки.

Дьяк искоса глядел на знахарку, а ей виделось: все читает в душе. И обнаружит там Фимку, изляпанного Никашиной кровью, просьбу: «Одежу надобно сжечь», голову, болтающуюся на дереве… Дьяк не намекал на участие Аксиньи в том душегубстве, а она уже видела себя в темнице.

Опытная, хитрая, прошедшая через многое, она сейчас путалась, словно простодырая девка, что ничего не смыслит. Дьяк уверял, что Тошка исчез за два дня до Троицы.

Однако ж Аксинья помнила: молодой мужик приходил к ней накануне Троицы, был жив и здоров, хоть изрядно нетрезв. Дьяк на ее речи горячие отвечал ехидной усмешкой, но все ж обещал проверить. Убеждала: позови Потеху, слуг, что видели Тошку. Чуть не молила на коленях… Дьяк кивал и глядел, точно на безумную.