Онлайн книга «Рябиновый берег»
|
Зато в Богдашке всепрощения – полная бадья. Он варил дурно пахнущее зелье, что избавляло от чертей, и напевал себе что-то под нос. * * * — Вкусно? Глядите, какой! Нюта с гордостью отрезала два толстых ломтя от грибного пирога. Вот уж чем овладела она за последние месяцы, так это стряпней! Петр и младший его братец проглотили все постные яства, не глядючи. От добавки отказались и даже не подумали ей ответить. Только Петр уже с порога велел: — Ты с умом мучицу-то расходуй и иные запасы. Весна впереди. И когда дверь захлопнулась, все ей сказала Нютка: как надоел Страхолюд и его укоры, как тоскливо ей живется в этой глухомани. Но дверь даже не скрипнула в ответ. — У-у, где вы у меня! – повторила и провела рукою по горлу. Она пыталась занять себя домашними хлопотами, но все валилось из рук. Отчего так важны его ласковый взгляд да доброе слово? Матушка и спорила с отцом, и настаивала на своем, и речи дерзкие вела – о том помнила Нютка. Ужели она словно щенок, словно дворняжка, все пред ним стелиться будет? А он – пинать сапогом? Нютка распаляла себя, зная, что Петр прав; что в острожек до весны не привезут снеди и угроза голода начинает витать над скудным людским поселением; что в бурном желании ее услышать доброе слово есть нечто противное самому устройству жизни служилых – грубой, суровой. * * * — Ты что ж кулема такая? Домна расстелила на столе льняной холст, сравняла края его, потребовала ножницы, цокнула языком и твердою рукой начала резать ткань. Вместе все вышло быстро: раскроили да наживили, клинья вшили, чтобы при всяком движеньи было удобно. Не забыли ластовицу с тонкого да мягкого полотна – там, где шея, подмышки да спина, – такая рубаха носиться будет куда дольше. Каждый шов красной нитью, нечистая сила ни за что не пролезет. — О хорошем думай. – Домна откусила красную нить – мелькнули острые белые зубы. – Только милость в сердце держать. А то худой дорогой можно человека-то повести. Она поражала Нютку: вот только, пару дней назад, бесновалась, перепивши хлебного вина. А теперь лицо ее было ясным – лишь глаза немного припухли. Не помнила ни о разладе, ни о своем позоре – все легко стекало с ладного ее, округлого тела. — Разобрало тебя, да, девка? Ишь как стелешься. Пироги, рубахи… Домна обвела рукою избу и воткнула иголку в моток ниток – теперь здесь осталась работа лишь для той, кто будет дарить одежу. — Насмешничаешь? — Чего насмешничать-то… Все по той шелковой дорожке ходили. Ты только гляди, чтоб себя не растерять-то. Нюта осторожно сложила в холщовый мешок рубаху – светлое с каплями красного – и захлопотала по хозяйству, скоро должны были вернуться братцы. Она и не знала, что ответить насмешнице – не про красные маки же говорить. — Мой тебе совет, девка: будет воля – беги отсюда. Сказывала ты про жениха, мол, есть он. К жениху тому беги. Хорош твой соболек, измят немного – да не беда, – съязвила она. Нюта прижала ладони к щекам, все не могла она привыкнуть к шуткам Домны. Налила воды в горшок, посадила его в печь. Собралась с духом и все ж вымолвила: — Отчего ты давеча… такая была… — Пьяная да дурная? Богдашка тебе, поди, сказывал, как лютень[50] приходит – так на меня лютость нападает… Да-а-а, вот так. Она замолкла, стала серьезной, совсем на себя непохожей. Нюта чуть не спросила, отчего ж виноват лютень. Но так и не решилась. |