Книга Рябиновый берег, страница 72 – Элеонора Гильм

— Страхолюдова, – хохотнул тать. И тут же попросил: – К костру поближе бы. Мороз меня щупает, будто баба мертвая за шиворот лезет.

Отказать бы ему, пусть мерзнет, дьяволово отродье… Но Петр все же подтащил его к костру поближе, слушая жалобы и причитания, дал испить водицы и велел заткнуться.

— А она тебя сгубит, Страхолюд. Слышь, сгубит. Ты бы лучше мне ее отдал, я с такими умею… – И дальше речь его оборвалась, захлебнувшись в стонах.

Тать боле не смел открывать рот. Только поднывал тихонько, будто щенок.

Лучше бы издох, прости, Господи.

За рождественским столом все собрались у Трофима, как было принято в их ватаге. Домна настряпала пирогов, сготовила всего, что надобно. На столе нарезана была стерлядка, высилась горкой красная икра. Праздник в далеком сибирском острожке удался не хуже, чем в московских хоромах.

Восславили рождение Сына Божьего, поблагодарили за пищу и теплый дом, вернулись к делам обычным. Казаки потихоньку загомонили, но Трофим завел речь о том же, что и последние несколько дней, перекрыв голосом своим всех:

— Ить ты, Петяня! За девкой безмозглой помчался, а что оказалось-то… Чуял ведь, а, стервец? Убыток казне восполнил! Молодца, молодца!

Десятник рассыпал добрые слова перед своим людом, выдал Петру два аршина красного сукна и рубль серебряный. Да сказал, что воевода непременно узнает, как храбрые казаки задержали татей, как отличился Петр Страхолюд, сын Савелия из Можайска

В тех санях, а верней сказать, нартах – так звали их в сибирских землях, – тати везли многие дюжины драгоценных мехов, кои отъяты были у вогулов, самоедов, а может, и русских промысловиков. Ясак, должный попасть в цареву казну, бывало, утекал в иные руки – через Камень-горы, через путь по Студеному морю, через жадность людскую да стремление к наживе. Потому всякий служилый, что пресек воровство и паскудство, получал награду.

В иные времена Петр бы ставил брагу, устроил пиршество большое. Да не сейчас. Он сидел за Трофимовым праздничным столом безо всякого веселья в глазах. И ушел домой, немного отпив из общего ковша.

* * *

Следующим утром все маялись головой. Только Петр сидел у ворот, соблюдая службу. И Афонька, всегда трезвевший на раз-два, пришел потрепать языком.

— Макитра-то хилая оказалась, – вздохнул он. – Шубейку расстегнули, помяли легонько – и кирдык^[43] ей.

— Не кирдык, – веско ответил Петр.

Оба замолчали.

Устроившись на завалинке, Афонька колдовал над пищалью, той самой, что отобрана была у татей. То ли со злости, то ли от неосторожного обращения пружина, что упиралась в носок курка, ослабла.

На улице немного морозило, но солнце, яркое, будто спутавшее зиму с весною, пригревало.

— Ежели Бог сбережет, так и выживет, – успокаивающе сказал Афонька.

Пружинка вылетела из ложа своего, стукнула его по щеке и упала куда-то меж досок. Мужик, кряхтя, принялся искать ее.

— Малая она, а сила в ней ого какая.

Остроглазый Петр высмотрел пропажу, отдал товарищу. И оба так и не поняли, о пружине или синеглазой девке он говорил.

* * *

— Нютка, что ж покоя тебе нет? – спрашивала мать. – Из дома убегла, неведомо где да неведомо с кем живешь. Пропащая ты.

Нютка пыталась объяснить: вовсе не убегала, похитили ее да увели далеко от дома. Не пропащая она вовсе. В таких бедах сберегла себя, честь девичью. Не далась в руки злыдням, что так и вились вокруг.