Книга Рябиновый берег, страница 165 – Элеонора Гильм

«Ты куда лучше Третьяка, второго злыдня», – звучал в голове тоненький голос.

«Глупая ты. Не лучше я, хуже. Жалел тебя, а продал казаку за рубли. Нет души-то моей, растерял ее по дороге. А теперь о прощении говорю. Жалкий старик.

Оксюша, Аксинья, женка, приди ты ко мне, напои своим зельем, даруй прощение и покой. И дочке своей скажи, пусть простит зверя».

* * *

Будто мало сказал, будто мало ее мучил, теперь Басурман говорил о другом. Сколько слов-то излилось. За месяцы, проведенные в зимовье, не слыхала столько. И все искренние, обжигающие. Или ей, дурной, так кажется?..

Кто ж с таким справится, кто? Ежели только сердце из скал высечено. А это вовсе не про Нютку, не про Сусанну, не про дочь Аксиньи. Слабая она, жалеет всех – и птах, и зверей, и грешников.

Она не вырывала руки своей из лапищи Басурмана, всхлипывала, будто и правда была ему кем-то близким. Будто пришла к умирающему, чтобы облегчить муки его.

— Басурман, ты меня продал казаку, Петру. Я женкой стала… Живу под его защитой. Сын у нас народился, Фомушкой зовут. Простила я тебя.

Сусанна все говорила. Понял ее иль нет, о том не знала.

Басурман утих.

Мертв иль жив?

Глаза закрытые – темные полукружья, щеки ввалились, пятна по лицу да шее. Гниль под тряпицей. Немного ему осталось.

Сусанна встала, чтобы уйти, прекратить слезы, маетные разговоры. Простила – и хватит.

— Погоди, погоди, – хрипнул он. – Сынок мой Тошка Заяц. Знаешь ведь? За меня сорокоуст^[90] закажи… да за него. Сделаешь?

Басурман попытался схватить ее за руку да упал на постель. Не сыскать ему силушки, вся вышла.

— Тошка? Сорокоуст? – Сусанна моргнула.

Что ж не так? Отчего все внутри противится? Отчего встрепенулось?

Вспомнила долгие разговоры старших и ту мутную историю.

Искалечив отца своего, Георгия Зайца, натворив дел, Тошка убежал, побоялся сурового наказания. Потом нашли мертвеца в рубахе его да с крестом, решили, помер. Похоронили даже. А матушка не верила, всем твердила: вовсе не умер Тошка.

Сусанна пыталась припомнить что-то еще, да не смогла. Тогда ей, девчушке, говорили немногое. Но Тошку, давнего друга семьи, жалела. И не ведала, что отец его настоящий – Григорий Басурман. Матушка скрыла – как всегда.

Сколько тайн в родительских сундуках. Разобраться бы да понять…

— Живой Тошка Заяц, – сказала Сусанна.

Подумалось сквозь пелену слез и удивления, что милостивая Богородица нарочно привела ее к Басурману. Лежит грешник, прощения просит, о сыне мертвом скорбит. А она, Сусанна, послана дать ему надежду.

— Живой он был. Матушка о том сказывала, а ей нельзя не верить. Она правдой живет.

Басурман боле ничего и не спрашивал. Отчего живой, кто допустил такую страшную путаницу… Только перекрестил Сусанну и закрыл глаза.

* * *

Когда вышла из пропахшей гноем и сукровицей клетушки, за окном уже сгущались сумерки. Дарьица сочувственно поглядела на зареванное лицо гостьи, позвала к столу.

Кусок не лез в горло – после такого-то! Рядом, за стенкой, умирал Басурман. Не зверь – человек. Ведь ежели раскаивается и просит прощения, то человек – всем ведомо.

Речи казались лишними и пустыми.

Дарьица только проронила:

— Поговорили, да?

Сусанна кивнула.

До дома ее проводил мужик с черными крапинами на лице, сын Дарьицы. Он назвал Басурмана умелым кузнецом и посетовал, что добросердечная мать привязалась к нему на старости лет.