Книга Рябиновый берег, страница 158 – Элеонора Гильм

— Неспроста печет. Хорошо земля уродит, – обещала Леонтиха. И добавляла, будто с укором: – Не ленись, дочка.

Она теперь часто выходила во двор, садилась на лавку – два чурбана да меж ними грубо отесанная доска – и грелась. Фомушку устраивали рядом, кутали в теплые одежи, а он так и норовил все сбросить с себя да поползти, будто кутенок, по доброй черной земле.

У Сусанны весной прибавилось работы.

Двор Леонтихи зарос бурьяном: желтыми космами стелился пырей, там и сям возле тына торчали прошлогодняя полынь, крапива, лебеда. Когда-то здесь был огород, места для гряд с капустой, репой, огурцами, морковью да луком вдоволь. А старость хозяйки принесла запустение и разор.

— Нютка, на что тебе маета? Царь дает зерна да всякого пропитания. Надобно тебе в земле-то возиться? – насмешничал Ромаха.

Только его не слушали. Петр, засучивши рукава, вскапывал гряды, срезал засохшие, покрытые белесой коростой ветви с кустов. А однажды сказал младшему братцу:

— Ты не скаль зубы. Придет время, испрошу я рядом с Верхотурьем землицы доброй, на берегу речки. Заведем заимку, хлеб будем сеять – не меньше семи десятин. А как службу казацкую не потяну, кур да иную живность возьмем и пчел заведем, как мой дед. Э-эх!

Боле Ромаха над тем не смеялся. Сусанна прикидывала, ежели Петр исполнит свои слова и заведет заимку, младший братец вмиг отыщет службу в иных краях. На то и надежда.

Ее слова мужа согревали не хуже весеннего солнышка. Так она бы и хотела встретить старость: с мужем да любимыми детьми-внуками, со справным хозяйством и улыбкой на устах. «Ежели та старость когда-нибудь настанет», – добавляла она и трижды крестилась.

* * *

Петра милостью воеводы назначили десятником. То ли помогли добрые слова Трофима, то ли людей, могущих достойно исполнять волю государеву, в остроге не хватало. По обычаю, собрали казацкий сход и спросили людей: согласны ли они Петра Страхолюда слушать. Все крикнули: «Любо!» – в память о дедовых устоях.

Трофим с той же весны стал сотником, то было и великой честью, и тяжестью. Но каждый был тем доволен: знали и про ершистый нрав, и про насмешки. Только дело Трофим разумел и за каждого вставал горой, как родной отец.

— До сколько ж их явится-то?

Сусанна всплескивала руками. На лице ее, живом, подвижном, цвел румянец. Как удержаться да не поцеловать?

— Два десятка, не мене. А ежели с женками да детьми… – Он открыто улыбался.

— Да где ж уместить всех? А яств сколько сготовить? – Сусанна глядела на него с укором, будто он предложил что-то несусветное.

Всякая казачка знает: как становится муж атаманом, надобно стол накрыть, пива да меда налить. Иначе беда стрясется.

— Домна с Богдашкой помогут. И Леонтиха – самой малостью.

Сусанна уже сменила гнев на милость и улыбалась ему так, словно решила посреди дня уложить на перину. Ловко вытащила ухватом горшок из печи, сдернула румяную лепешку, что служила крышкой, да отправила в рот кусочек: готово иль нет.

Облизнула губы, склонилась перед печью, чтобы вернуть горшок. Петр сглотнул слюну. Что слаще – женка иль вкусное варево?

— Наготовим каши со свежей рыбой. Ромаха, ежели на охоту сходит, принесет зайчатины. Пироги с морковью, кулебяка… Квас поставить надобно. А пиво, пиво-то варить? – вновь испугалась женка, опустилась на лавку да приготовилась поднять крик.