Книга Рябиновый берег, страница 150 – Элеонора Гильм

— Бери мои лыжи да иди к людям. Вогулы близко, гляди, вон дымок поднимается.

Петр слукавил, не видел он там дымка, но чуял, что река Салда и Бурундуков юрт должны находиться к югу.

— Пойдешь, попросишь помощи. По-нашему они понимают.

— А ты как же?

Ежели бы снег был мелок и накатан, то Петр по нему и без лыж добрался бы. Но в верхотурских лесах этой зимой выпало его вдоволь. Без лыж встать – по самые чресла провалишься.

— Петр, Петр, я быстро! – Братец натянул лыжи, привязал их к вогульским меховым сапогам, зачем-то свистнул, спугнув соболя или ласку, что шуршали в сплетении веток, и скрылся.

Петр остался наедине с лесом и своими думами. Да не о синеглазой женке. Не о крепком сынке.

Отчего-то думал об ином. Как вышло, что дурной Ромаха, в коем ни капли родственной крови не сыскать, стал его братцем?

Бардамай – христианского имени никто не знал – служил в Верхотурье давно, с самого основания острога. И до того мотался по Сибири, ходил до ногайских степей, у сотников да десятников всегда был на хорошем счету.

Так вышло, что Петр Страхолюд, потерявший свой род, чуждый казачьих шуток да вольницы разудалой – дворянское, пусть и худородное, из себя сразу-то не выгонишь, – прибился к нему. На привалах они делили лепешки и сушенину, вместе вызывались в ертаульщики^[81] или дозорные. Оба были молчаливы, серьезны, уважали людей дела, молились до полуночи, изредка позволяли себе разговоры по душам. Петр сказывал про дедову усадьбу, отца-предателя и взятие Китай-города. А Бардамай обмолвился однажды, что человека погубил, оттого убежал из родной деревни и с той поры не видал своих: «Забыл давно, каковы они с лица-то – родители, братья да сестры».

В думы вторгся какой-то протяжный звук. Он растекался над замерзшим лесом, словно заполняя его собой. Потом стал гуще, сильнее. А он, погруженный в прошлое, все не мог различить, кто тянет эту странную песнь.

Бардамай не был монахом. Лет десять назад набеленная баба привела ему мальчонку. Сказала, мол, твой сынок от Воробьихи, померла она. «Значит, тебе и ростить». Бардамай сына принял. Подросши, стал тот чуром, молодым товарищем в казачьем отряде. Сызмальства терпел Ромаха голод и жажду, учился пули лить и саблей махать. Только нерадение да баловство никуда не делись.

Многажды выручали друг друга Петр Страхолюд и Бардамай, словно родными стали. А когда лихорадка свалила с ног старшего товарища, когда все травы да примочки оказались бессильны, Петр поклялся перед ликом Богоматери, что будет Ромаха ему младшим братцем, что поможет ему на всяком повороте, уследит, ежели не туда пойдет. В клятве не было нужды – Петр никогда не оставил бы в беде Бардамаева сына. С той поры так и повелось.

В отряде их не звали иначе, чем «братцы». А кто за давностью лет и забыл, что Петр да Ромаха не родичи. Все текло мирно да гладко, ежели не считать Ромахиных выходок – то в зернь проиграл, то вогулок распугал, то курень чуть не спалил…

А как привез Петр девку синеглазую да полюбил ее, так и встал меж ним и братцем камень высокий в две сажени. Не говорил о том, думать боялся, только знал: Бардамай был бы тому не рад.

Петр Страхолюд давно разжег костер: огонек неохотно лизал промерзшие ветки. Съел сухари, смастерил из бересты туес, растопил водицы. Братца все не было. А далеко за деревьями опять раздался протяжный звук.