Книга Рябиновый берег, страница 143 – Элеонора Гильм

— Не по сердцу тебе Ромаха? Отчего ты уходишь да бросаешь его?

— Бросаю?

Серые глаза ее стали больше – словно два блюдца, узкие губы недоуменно изогнулись. Рваными движеньями она стала поправлять волосы, что выбились из-под повойника. Да все без толку.

— Измазалась. – Сусанна вытерла невесткину щеку, испачканную мукой, поправила непослушную прядь, а мгновение спустя та хлюпала носом, точно девчонка, и сказывала про свои горести.

* * *

Накануне Великого поста обитатели острожка и деревни собрались на берегу – все до единого, даже закутанный до самых глаз Фомушка. Словно чудом у заснеженной Туры, чуть выше полуразобранного острожного тына, выросла небольшая клеть.

В полтора человечьих роста, с причудливыми вратами – посреди высеченных на дереве узоров можно разглядеть Петров большой ключ да меч святого Павла, боле похожий на казачью саблю. А венчала сооружение узкая маковка с крестом.

На сильном ветру свечи зажечь надобно еще постараться. Но когда собравшиеся заходят в церковь, Парамон Ламуха, отец Парани, помогает каждому. Все ждут, тихонько молятся, и только Егорка Рыло что-то шепчет на ухо Пахомке, а старый Оглобля шикает и грозит ему здоровым кулаком.

— Да когда же? – шепчет Домна.

— Идут!

Богдашка заскакивает, становится подле отца, берет свечу и ждет вместе со всеми. На лице каждого – нетерпение.

Наконец в открытые врата церкви заходит долгожданный гость, и все склоняют головы, просят благословения.

— Потом, потом, – ласково говорит он. И продолжает: – Господи помилуй. Молимся о всех во славу Божию потрудившихся в созидании и благолепнем украшении святыя часовни сея.

Служба прошла быстро для тех, кто измаялся без Божьего слова. Только Фомушка трижды агукал, перебивая зычный голос священника, оттого красные пятна поселились на щеках Сусанны.

— В том нет худого, – шепнул ей муж. – Дитя малое, неразумное.

Отец Гавриил, вместе со служилыми ехавший в Тюмень, освятил часовню Петра и Павла. Крест ее отныне виден был всем ехавшим в сибирские земли. То был прощальный дар казаков десятника Трофима, за прошедшие три года сроднившихся с Рябиновым берегом.

Отец Гавриил обвенчал Ромаху и Параню. Осенил крестом Фомушку, благословил жителей острога и деревушки. И уехал в Тюмень.

* * *

Несколько дней спустя случилось несчастье, и часовня впервые впустила во врата свои почившего.

Сусанна глядела на белое, без единой кровинки лицо, на бороду, что при жизни торчала вперед, на испачканный тулуп. Вмятина на виске, жуткая, глубокая, смертельная.

— Чего же ты, говорил, будешь беречь сынка моего, а сам… Как же это? – повторяла она вновь и вновь мертвецу.

— Да как? Бревно сымали сверху, с тына. А он и замешкался. Бревно покатилось, и тут Оглобля… Старый уже.

— Проворней тебя, Ромаха, будет! – с гневом выкрикнула Сусанна.

— Чего злишься-то? Трофим сказал, не виноваты мы с Рылом!

— Еще и с Рылом!..

Умом Сусанна понимала: нет вины на Ромахе да на беспутнем Егорке Рыле. Всякое может случиться – и случается раз от разу. Но старый казак Фома Оглобля казался ей сейчас близким да родным. Крестный сынка – и верно, родня!

— А чего ж сразу про нас худое… Не виноваты!

Домна сняла с мертвого сапоги да тулуп, даже не поглядела, как обиженный парень комкает в руках колпак. Какие ж тут обиды, ежели смерть пришла на Рябинов берег?