Книга Рябиновый берег, страница 105 – Элеонора Гильм

Захворал Богдашка. Утробу его сводило от боли, мальчонка бегал в нужник, а потом, когда силы его оставили, извергался в лохань, поставленную в закутке, жутко смущался тех звуков, что издавал. Он храбрился: повторял за старшими присказки вроде «не срачка, так болячка», улыбался, просил постряпать пирог «как она только и умеет».

Но всякому было ясно: дела мальчонки плохи. Нюта и Домна сменяли друг друга у его постели, вливали отвары из черемухи и аира – всякое утро готовил его отец, старый Оглобля, размачивали сухари, варили похлебку. Богдашка, только проглотив немудреный обед или ужин, тут же полз к лохани, постанывая от боли и безнадеги.

Нюта тихонько плакала ночью, когда Петр уже спал. Она не могла представить острог без доброго мальчишки, который стал ее другом. Выросши при матери-знахарке, она знала, что с виду легкая хворь в несколько дней может свести в могилу.

Казаки тоже беспокоились за мальчонку: он был младшим, умел найти слово для всякого, каждому из них был то ли сыном, то ли братом. Петр принес ему кресало, чтобы отвлечь от дурных мыслей. Трофим велел отдать весь запас сухарей, Егорка Рыло и Пахом пришли проведать мальчонку, а Ромаха, хоть и недолюбливал, принес ему в подарок стрелу вогульской работы. Нютка пустила Белоноса: щенок терся об руку мальчишки, что свисала с лежанки, и тихо скулил, будто и он понимал, что случилось недоброе.

Дары и забота не помогали Богдашке.

* * *

Оглобля замер подле спящего мальчонки, погладил его по вихрастой макушке. До того Нютка не видала, чтобы он одаривал сына лаской. Старый казак был строг, угрюм, берег слова – ей казалось, что Петр может стать таким через много лет, если сердечная тяга не будет смягчать его нрав.

Домна ушла на реку – стирать тряпицы и порты хворого в проруби. В избе они были втроем. Старый Оглобля, что сегодня отчего-то не пошел на службу, Нютка, хлопотавшая у постели мальчонки, и Богдашка, который все не выныривал из сонного омута. Или просто не мог открыть глаза?

— Неможно тебе помирать, сынка.

Оглобля подтащил чурку, сел у изголовья Богдашки и, сгорбившись, начал странный с ним разговор. Нютка поняла, она здесь лишняя. Но как уйти, не зашумев, не хлопнув дверью? Нельзя сейчас мешать старому казаку, то чуяла она сердцем.

— За двоих живешь, сынка, за двоих. Як тебе помирать…

Отец склонился к сыну еще ниже, замер над лицом его, словно ловя слабое дыхание. И потом громким шепотом принялся говорить про кручину, песчаный перекат, кость и кровь. Сусанна узнала словеса и, помедлив, принялась молиться.

— Водицы чистой дай, – велел вдруг старый казак, на миг оборвав свою речь. И вновь зашептал: – Смой ты с раба божия хворь-кручину темную…

Нюта зачерпнула водицы, с поклоном поднесла (ей думалось, что именно так нужно, с поклоном). Оглобля взял тот ковш, тихонько полил на лицо, на укрытую рубашкой грудь, на больную утробу.

— Як видела да слышала – о том языком не болтать, – велел Нютке старый казак.

Богдашка так и не открыл глаза. Все спал и спал – бабам пришлось осторожно переодевать мальчонку в сухое, менять солому на лавке, молиться за его здоровье.

Следующим утром Богдашка потребовал еды, да побольше. То казалось чудом. Домна кормила его с ложки кашей на воде и смаргивала слезы.

Оглобля вытянул сына своего из темного оврага.