Книга Её Сиятельство Графиня, страница 92 – Лика Вериор

— Рад, что вы это понимаете. Тогда надеюсь в скором времени получить вести о вашем отъезде.

— Я обязан быть на освещении Исаакия, а после… После уеду.

— Куда?

— Не думаю, что это ваше дело.

— И всё же мне нужно знать, какую местность объезжать стороной.

Самоуверенный, гордый, наглый — чёрные глаза Ильи светились, словно прогретые угли. Пламя внутри него едва сдерживалось хрупкой человеческой оболочкой. Этот мужчина был другим — не таким как Демид, не таким как Лев или даже граф Мирюхин — не таким, как хоть кто-то, хорошо знакомый Демиду. Иной человек, иная сущность, словно бы его выкрали из далёкой необузданной страны, полной вулканов, цунами и прочих опасностей, и привезли в серую Россию на потеху дворцовым снобам.

И всё же Демиду был знаком этот взгляд. Лиза нередко смотрела на него точно так же. Она, совершенно не похожая на Илью внешне, обладала тем же огнём, той же сущностью — необузданной и свирепой, и Демид отныне знал наверняка — эти души ковались на высоте Кавказских гор. Возможно там, где-то там прятались кузницы, в которых Господь создавал крепкие стержни, что не позволяли целым народам отступать, опускать головы, не позволяли проявлять смирение ни перед кем, кроме Него самого.

Ни Лиза, ни Илья не были детьми гор по крови, но не в крови было дело — а в воздухе, в земле, в вере. Демид почувствовал себя крошечным — из-за сомнений, что вечно его преследовали, из-за решений, принятых эгоистичным «Я», из-за того, что он отступал — даже сейчас отступал, и находил себе оправдания. Казалось бы — решись, перешагни, возьми то, что хочешь, что тебе дорого, но маленький человек не смеет тянуть руки к чему-то столь настоящему и непримиримому. Он не верил в свои силы, он боялся, он стыдился — и не мог позволить себе вновь признаться в любви — даже сейчас, когда, казалось бы, для любви самое время и место.

— Я буду в Петергофе. Тайно, — проговорил Демид устало. Разочарование в себе самом накрыло тяжестью. — И сделаю всё, чтобы Лизавета Владимировна не узнала. Просто уеду и не вернусь, если только это не станет жизненно необходимым.

— Надеюсь, вы сдержите обещание, — Мирюхин, не прощаясь, покинул комнату.

Демид тоже надеялся. Он уехал, и, казалось, дышать стало немного легче, воспоминания размылись, дела затянули. Увлечённый войной, он никогда раньше не интересовался имениями, а сейчас погрузился в них с головой.

И всё же затворничество не могло продолжаться вечно — таково было предопределение. Демид — уже поверивший, что его позабыли — был вызван в столицу по самому нетривиальному поводу.

В Петербурге ждали имама Шамиля, добровольно сдавшегося в русский плен в августе этого года, и Демид — как сын бывшего наместника на Кавказе, теснящего горцев долго и плодотворно, обязан был, среди прочих высокопоставленных особ, встретить гостя.

1859 год

Санкт-Петербург

Даже при полном превосходстве русских войск горцы преуспели в сопротивлении, тому была очевидная причина — принципы и вера, объединяющая их, заставляющая действовать слаженно ради достижения единой цели.

Весть о том, что Шамиль сдался, не была принята сразу, однако это не помешало народу ликовать — русские верить не верили, но гордились так, словно сдача та была не добровольная. А как же — одна из самых продолжительных и кровопролитных войн в истории России закончена, горцы Чечни и Дагестана сломлены, а западнокавказье не представляет особой угрозы и скоро там тоже сложат оружия.