Книга Таточка, страница 23 – Татьяна Стародубцева

В шесть они вышли из дома, тело перевязали, взяли под руки. Была надежда встретить на набережной повозку или машину, потому что уже метров через двести они устали.

В это время в Ленинграде еще темно, а осенью сыро и зябко. Холод пробирается как будто до костей. Холодный ветер с Невы слегка облизывает своим дуновением щёки, такое ощущение, что хочет проникнуть внутрь души, и заморозить её, чтобы было не так больно…

— Мамуль, давай на секунду остановимся. – Девушка чувствовала легкое онемение в ногах, может, от недосыпа и недоедания, но, казалось, дойти до кладбища сил не хватит, а ведь впереди еще целый рабочий день.

— Таточка, ты замёрзла? Губы синючие какие…

— Да, всё в порядке, немного отдохнула, пошли.

Над разрушенным городом висело серое, дымное небо. Война оставила свой отпечаток на каждом здании, на каждой улице, на каждой душе. Женщины, изможденные голодом и страхом, брели к кладбищу, неся на плечах тяжелый груз – тело нянюшки. Их путь был усеян осколками стекла и кирпича, а воздух пропитан запахом гари и смерти. Единственным островком надежды стал одинокий трамвай, скромно курсирующий по опустевшим маршрутам. Многие избегали его, справедливо опасаясь стать жертвой случайного попадания снаряда – металлический корпус трамвая превращал его в смертельную ловушку, подобную консервной банке, из которой невозможно было выбраться. Но у женщин не было выбора. Силы покидали их с каждой минутой, и трамвай стал единственной возможностью облегчить свой тяжелый путь, хоть и доехать удалось лишь до окраины кладбища.

Достигнув цели, они поняли, что ритуальные услуги – роскошь, недоступная в это трудное время. Марья Васильевна заслуживала достойных похорон, но реальность оказалась куда более суровой. Одна из женщин, преодолевая усталость и отчаяние, отправилась к служебному домику кладбища. В эту раннюю пору там находился лишь охранник, уставший и равнодушный к чужому горю, лицо которого отражало безжалостность войны, проникшую в самые потаенные уголки человеческой души. Он, без лишних слов, выдал им ржавую лопату, бросив равнодушно: "Сами копайте. Гроб нужен?".

Женщины ответили отрицательно. Гроб? Это казалось издевательством над здравым смыслом. В нынешней обстановке любой гроб, оставленный без присмотра, стал бы легкой добычей мародеров. Ночью его бы раскопали, а доски использовали бы для топки или перепродажи. Этот цинизм, эта всеобъемлющая жажда наживы в условиях тотального бедствия шокировали женщин. Они наблюдали, как некоторые люди, лишенные всяких моральных принципов, превращались в беспринципных грабителей, не брезгующих ничем, оскверняя память усопших и грабя беспомощных. Этот контраст между порядочностью и падением нравственности поражал. Почему одни сохраняли человеческое достоинство, не теряя веры в добро, в то время как другие скатывались в пропасть животной жестокости?

Этот вопрос, постоянно звучащий в голове женщин, оставался без ответа. Война обнажила самые темные стороны человеческой натуры, подчеркнув огромную пропасть между высокими идеалами и жестокой реальностью. Неравенство, голод, страх – все это становилось питательной средой для распространения беззакония и бесчеловечности. Женщины, уставшие от военных ужасов, заканчивали тяжелый труд – похороны Марьи Васильевны, понимая, что эта история – лишь малая часть трагедии, развернувшейся в разрушенном городе, где грань между жизнью и смертью стала невероятно тонкой, а вера в добро и справедливость испытывала самые жестокие испытания. Они похоронили не только Анну Федоровну, но и часть своей веры в человечество, оставаясь лишь с горькой надеждой на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится.