Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 74 – Александр Козлов

Телепнев-Оболенский медленно кивнул сам себе, словно утверждая принятое решение. План окончательно сложился. Оставалось теперь привести его в исполнение. Он сделает это, не оставив ни единого следа, ни единой улики, способных привести к нему. И все это — ради мальчиков со светлыми глазами, такими же, как у него самого.

Хотя Елена настойчиво твердила, что Иоанн и Юрий — дети Василия III, внутренний голос подсказывал ему, что она говорит неправду. Князь чувствовал кровную связь с обоими детьми, непреодолимое притяжение к ним, которое испытывают только отцы. Пусть она скрывает правду, защищается ею как щитом, он не станет ничего допытываться, чтобы не подвергать опасности ее и детей.

А потому и у него имелись от Елены маленькие тайны, в которых он тоже не намерен ей признаваться.

Размышления Телепнева-Оболенского прервал голос дружинника, раздавшийся у двери, за занавеской:

— Княже, корчмарь челом бьет, лепечет, весть важную имеет.

— Какую еще весть? — Иван Федорович нахмурился. — Знаю я его весть — про девицу хворую. Скажи ему, скоро поднимусь к ней.

— Да нет, княже, — усмехнулся дружинник. — Не о девице речь, говорит, весть иная.

Князь удивленно повел бровью.

— Ладно, приведи его, — велел он, поднимаясь со стула.

В пристройку, робко переступая с ноги на ногу, бесшумно вошел хозяин питейного дома. Его круглое, довольное жизнью лицо, обычно румяное и умиротворенное, сейчас выражало тревогу.

— Говори, что приключилось? — нетерпеливо спросил князь.

— Да вот, княже, — замялся корчмарь, теребя край своего фартука. — Женка моя, Аксинья, очами больно зоркая, заприметила тут у нас одного человека чудного.

— И чего в нем чудного? — с улыбкой переспросил Телепнев-Оболенский.

— А то, княже, что никогда прежде не потчевали мы его в корчме нашей. Аксинья глаголет, сразу бы запомнила такую образину. Страшный, аки черт из преисподней. Он все по углам сидел, за всеми примечал. А как вы, бояре, вместе собрались, тут же схлынул восвояси.

— И что? — князь начинал терять терпение.

— А вот что, княже, — продолжал корчмарь, понизив голос. — Вернулся сей «черт из преисподней» сразу, как бояре отъехали. И опять сидит, зыркает по сторонам, аки волк голодный.

— Может, ворюга какой? — нахмурился князь.

— Да кто ж его ведает! Всякий здесь обретается. Токмо не мешает поберечься — бог береженого бережет.

— Истинно глаголишь, корчмарь.

— Сидит он там, в углу темном, в тени под балкой укрывается…

— Зови ко мне старшину, что у печи на лавке сидит, осторожно покажи ему человека странного, вели от моего имени проверить, кто он таков, — сказал Телепнев-Оболенский, накидывая капюшон епанчи. — А сам поспеши к девице хворой — скажи ей, дабы ожидала, скоро буду. Ступай! — добавил он и взялся за кожаный лекарский саквояж, давая понять, что разговор окончен.

Корчмарь подобострастно поклонился и вышел так же бесшумно, как и вошел. Снаружи он отыскал глазами старшину, приблизился к нему с улыбкой, выражающей вселенскую покорность, и оживленно, дрожа и задыхаясь от волнения, зашептал ему на ухо. Старшина, мужчина средних лет с угрюмым лицом и усталым взглядом, незаметно скосил глаза в ту сторону, о которой шептал ему хозяин корчмы.