Книга Елена Глинская. Власть и любовь. Книга 1, страница 56 – Александр Козлов

Но стоит ли останавливать ее?

С другой стороны, Шуйский знал по собственному опыту, что такое гнев, как он может сжигать изнутри, лишая разума и воли. Василий Васильевич хорошо помнил те дни, когда сам стоял на краю пропасти, готовый обрушить всю ярость на головы врагов. Но тогда он сумел обуздать свой гнев, направить его в нужное русло, превратить в оружие. Потому что сумел найти в себе силы и научиться использовать свои эмоции, как опытный кузнец обращается с огнем, чтобы выковать нечто полезное и могущественное.

А княгиня, будучи уверенной в своей неуязвимости, рисковала стать жертвой собственных амбиций. Оттого ее слова звучали сейчас как слепая ярость стихии, как приговор, вынесенный самой себе.

— Остепенись покамест, Авдотья Никитична, — князь плеснул медовой настойки в свою чарку, а жене подвинул ту, с наливкой, которую она так и не допила. — Терпеливому бог помогает.

— И ты всерьез глаголишь об оном после всего, что случилось сейчас в сарае? — снова вспыхнула княгиня, раздраженно отодвинув от себя чарку с наливкой. — Ах, любезнейший Василий Васильевич, тебе ли уповать на божью помощь! Коли великая княгиня нашлет на нас свой наряд, то нам обоим от сего не поздоровится, помяни мои слова!

— Коли литовка пошлет к нам свой наряд, горько ей будет о сем сожалеть, за свое дерзновение ответ держать придется! — тихо ответил думный боярин.

Авдотья внимательно посмотрела на князя. За долгие годы супружества, наполненные изматывающей борьбой за власть и влияние, она научилась читать между строк и по одной только интонации мужа понимать, когда следует по-настоящему прислушаться к его словам.

— Какой ответ? — спросила она тихо и с показной покорностью взяла в руку чарку с наливкой.

— Припрятана у меня в потаенном месте грамотка одна, ею собственноручно писанная, и коли попадет сия грамотка на рассмотрение Боярской думы, то не ускользнуть ей от обвинения в государственной измене.

От этих слов, произнесенных Василием Васильевичем с особой интонацией, у Авдотьи закружилась голова. Ну и старый лис! Снова превзошел ее в искусстве интриги! Всегда-то у него припасен за пазухой тайный козырь, способный перевернуть ход игры с ног на голову.

Княгиня прикрыла глаза, делая вид, что наслаждается наливкой, а на самом деле стараясь не выдать своего смятения. Внутри нее кипело от противоречивых чувств — смеси досады, восхищения и, чего греха таить, легкой зависти. Она ведь сама считала себя искусницей закулисных интриг, но князь Шуйский, этот старый, мудрый лис, раз за разом доказывал, что ей еще расти и расти до него.

— Ну что ж, Василий Васильевич, — произнесла она, стараясь придать голосу непринужденность, — признаю, заинтриговал ты меня изрядно. Сдаюсь! Что же ты замыслил на сей раз, сказывай немедля!

Князь усмехнулся, обнажив желтоватые зубы. В его глазах, обычно прикрытых тяжелыми веками, мелькнул огонек торжества. Он расслабленно откинулся на спинку кресла и скрестил руки на животе, смакуя произведенное впечатление.

— Терпение, Авдотья Никитична, терпение, — проворковал он, словно кот, играющий с мышкой. — Всему свое время. Не стоит торопить события. Поверь, оно того стоит.

— Ах, какой проказник! — очаровательно улыбнулась она ему, и в глазах ее промелькнуло озорство. — Да разве теперь возможно утерпеть! Ну да ладно, пусть будет, как скажешь, ибо так еще интереснее! — Она вдруг резко повернулась к выходу из трапезной и громко позвала Григория.