Книга Любовь Советского Союза, страница 8 – Сергей Снежкин

— Что с тобой, малютка? О чем ты плачешь?

— Меня зовут Жюли! – что есть силы крикнула Галя. – Моя мать прачка! Мы за тебя, о Марат!

— Тебя зовут Жюли. Твоя мать прачка. Ты за меня. А знаешь ли ты, чего я хочу? – вопросил Марат, почему-то продолжая гладить Галю по голове, но обращаясь к толпе.

— Свободы! – закричала Галя-Жюли, подымая вверх руку.

Темный, невидимый из-за света рампы зал отозвался аплодисментами.

«Конта», волоча за собою Жюли, влетела в самое начало очереди, состоявшей из еще не переодетых, в париках, артистов, только что отыгравших спектакль. Очередь стояла в окошечко театральной профсоюзной кассы.

— Мариша, милая, пропустишь? – вклинилась «Конта» перед девушкой, одетой маркитанткой. – Ничего не успеваю! Надо Гальку домой отконвоировать и на концерт в «Союз печатников» лететь, там денег не платят, но обещали в их ОРСе с обувью помочь!

— Становись, – разрешила «маркитантка».

— А по скольку дают? – тараторила «Конта».

— По шесть, – со скорбным вздохом отвечала снабженка национальных гвардейцев.

— А на воскресенье? – ахнула Клавдия.

— На воскресенье не дают, – так же скорбно продолжала «маркитантка».

— Почему? Всегда давали! – возмутилась Клавдия.

— Мама, – дернула за руку «Конту» «Жюли», – как я сегодня играла?

— Хорошо! – отмахнулась от дочери Клавдия. – Нет! Так дело не пойдет! Надо протестовать! В дирекцию надо идти, в партийную группу! – с интонациями лидера парижской черни возмущалась мать Гали. – Мы в воскресенье играем, значит, нам должны давать талоны и за воскресенье!

— Мам! А плакала я хорошо? – приставала Галя.

— Хорошо ты плакала, – рассеянно похвалила мама.

— Значит, я тоже стану актрисой? – радостно спросила девочка.

— Если будешь лезть вне очереди, то станешь не актрисой, а такой же наглой дрянью, как твоя мама! – величественно сказала старуха, стоявшая в очереди вслед за «маркитанткой».

— Как вы выражаетесь при ребенке? – взвилась Клавдия.

— Действительно, Софья Андреевна, – вступилась за подругу «маркитантка». – Я для Клавдии очередь занимала.

— Сама молчи, бездарь! – прервала ее старуха. – Понапринимали в театр шлюх провинциальных и удивляются, чего это зритель не ходит! А зритель – он не дурак! Он разницу знает между борделем и храмом искусства!

— Это кто бездарь? – начала наступать на старуху «маркитантка». – Кто, я спрашиваю?

— Ты! – взвизгнула старуха.

— Я? – переспросила «маркитантка», краснея в преддверии нешуточной драки.

— Ты! – подтвердила старуха. – Бездарь и шлюха!

— Мариночка! Мариша! – схватила за руки подругу Клавдия. – Оставь эту руину буржуазной пошлости! Ее зрителя Красная армия в Черном море утопила, вот она и злобствует! Не реагируй, родная! Будь выше этой содержанки купеческой, никому не нужной старухи!

— Я-то вот как раз и нужна! – завопила Софья Андреевна. – Мне Максим Горький адреса преподносил! Плакал и руки целовал за исполнение Гедды^[5]! Литературное сообщество брошь бриллиантовую презентовало…

— Бриллианты сдала или сокрыла от советской власти? – обрадовалась «маркитантка».

— Лактионова! Быстро ко мне с дочерью! – прервал скандал пробегавший мимо озабоченный мужчина в мятом холщовом костюме.

— Валентин Валентинович! – протянула к нему руки старуха – Защитите! Это невыносимо!

— Потом, Софья Андреевна, – отмахнулся от нее заведующий труппой, – потом!