Онлайн книга «Любовь Советского Союза»
|
Он достал из большой напольной декоративной вазы бутылку коньяка. — Я с поста главного режиссера ухожу! — Как это? – испугался Кононыхин. — Ногами, Николай Николаевич. Как режиссеры уходят? Да как все остальные люди – ногами! – снисходительно пояснил Арсеньев. — Почему? Объясни! – потребовал Кононыхин. — Потому что по масштабу человеческому, а значит, и художественному, по совестливости, Коврова куда как выше и мощнее, чем я! А так в театре быть не может… чтобы главный режиссер был мельче, чем актер, или, во всяком случае, понимал это, – пояснил Арсеньев, наливая в захватанный стакан коньяк. — Странно! – внимательно глядя на Арсеньева, сказал начальник. — Чего странного? – удивился Арсеньев. — Странно, что ты еще не выпил, а уже такие глупости говоришь, – зло раскрыл смысл своей фразы Кононыхин. – Ты главный режиссер! Если Коврова так высока, как ты утверждаешь, то у тебя всего два пути: или ты подтягиваешься до уровня ее совестливости и человечности, или же наоборот – опускаешь ее совестливость и прочие качества до своего уровня! Я вот сейчас во МХАТ еду! Тарасову с Ангелиной Степановой по углам разводить! Ничего… их главный режиссер горя не знает… спектакли вовсю ставит! А ведь сучки еще те! Так что не думай, что ты один такой несчастный! В каждом театре есть своя Коврова! А Галина Васильевна к тому же дама в трудном положении. С ней истерика случилась… бывает! На то она и дама! А вы сразу же заявления об уходе писать! Вы ее не бойтесь, Михаил Георгиевич! Вдова – не жена! Отнюдь! Он посмотрел на часы и ужаснулся: — Три часа! Все! Во МХАТ! Возобновляете с новым составом «Дворянское гнездо»! К концу сезона минимум две пьесы на современном материале и никакого Сирано, тем более с Бержераком! Жму руку! – начальник подхватил свой портфель и побежал к дверям. Галина в роскошной ночной рубашке, настолько роскошной, что вполне могла сойти за бальное платье Наташи Ростовой, стояла перед зеркалом в новой квартире и репетировала сама с собою «Сирано де Бержерака», читая текст и за Роксану, и за Сирано. Роксана За столько лет Ты был единственным, кто знал его! Поэт! Он был поэт! Сирано Да, да, Роксана, да… Роксана И вот теперь зашла его звезда! Прошу, о Сирано, не уходи! Он умер! Сердце в доблестной груди, И ум возвышенный! Не правда ли, душа Была его нежна и хороша? Все – прах теперь… Сирано Роксана! Роксана Он убит! Сирано Несчастная… по мне она скорбит, Сама того не зная. Видит в нем Меня. И лучше мне погибнуть этим днем![42] Галина вдруг прервалась, схватилась руками за низ живота и испуганно, но сначала негромко вскрикнула. На какое-то время отлегло, и она стояла неподвижно, прислушиваясь к тому, что происходило внутри нее. Но схватки опять начались, и она закричала: — Тети! Началось! Скорую! Была ночь. Сопровождаемая тетушками и женщиной-доктором, она осторожно вышла из подъезда. Остановилась. Судорожно, как будто хотела насытиться на долгое время, глотнула морозного воздуха. Долго и тяжело усаживалась в машину. Карета скорой помощи, буксуя в мокром снегу, потихонечку поехала, а тетушки еще долго и лихорадочно крестили рубиновые габаритные огни автомобиля, пока он не скрылся за поворотом. — У Красной площади остановитесь, – приказала она врачу. — Галина Васильевна! – возмутилась врач. |